Международная политика

Дипломатический спектакль и разрушение производительных сил: хроника осеннего передела

Contents

В субботу 17 октября, на заседании руководящего комитета МВФ в Бангкоке, делегаты ряда стран, демонстративно поднявшись, покинули зал, когда слово взял российский министр финансов. Это был жест, рассчитанный на фотографов: вот она, цивилизованная Европа, не желающая сидеть за одним столом с варваром. Днём раньше президент Соединённых Штатов подписал указ, приостанавливающий действие значительной части новых санкций против того самого варвара. Правая рука “коллективного Запада” не знала, что делает левая. Вернее, правая прекрасно знала, а левая играла для публики.

Так выглядит мировая политика осенью 2026 года. На авансцене разыгрывается спектакль с декорациями из “ценностей”, “единства” и “решимости”. За кулисами торгуются. Наша задача сорвать с актёров грим и показать рабочему классу, из чьих карманов оплачены и спектакль, и торг.

Санкции как товар

Начнём с того, о чём буржуазная пресса говорит вполголоса. По сообщениям “Агентства”, после телефонного разговора Трампа с Путиным 9 октября Вашингтон разрешил торговлю российским дизелем, обсуждал сделки с зарубежными активами “Лукойла” и участие американского инвестора в проектах “Северного потока”, рассматривал возможность размораживания российских активов и возобновления закупок российских же энергоресурсов Европой. Там же сообщается, что Вашингтон требует от Киева прекратить удары по российским нефтеперерабатывающим заводам. Всё это пока слухи, и подтверждения в официальных документах придётся ждать. Но слухи характерные: никто не удивляется, что они возможны.

Для примера возьмём слушания в британской Палате общин 20 октября. По оценке Айзека Леви, доходы России от экспорта ископаемого топлива в сентябре были примерно на 30 % ниже, чем в январе 2021 года, причём объёмы упали гораздо меньше, чем выручка: нефть пришлось возить длинными путями и сбывать в основном Индии, Китаю и Турции, то есть покупателям, которые умеют торговаться. Доля нефтегазовых налогов в бюджете РФ за девять месяцев упала с 25 до 18 %, тогда как некогда составляла от трети до половины. Ормузский кризис оказался для Москвы, по выражению того же эксперта, “золотым билетом”, пока удары по НПЗ не отняли у неё часть выигрыша.

И тут самое пикантное. По тем же слушаниям, около 60 % российского угля перевозится на судах, застрахованных в Великобритании, и за девять месяцев года стоимость этих перевозок составила 7,9 млрд фунтов стерлингов. Правила, видите ли, допускают такие операции при соблюдении ценового потолка. Лондонский Сити воюет с Россией, продолжая набивать карманы доходами от страховых премий. Вот она, “война цивилизаций”: рыцари ценностей на передовой, а страховые полисы выписываются в тылу, без перерыва на обед. Другой эксперт, Крейг Кеннеди, с похвальной откровенностью объяснил, как строилась санкционная политика: приходилось выбирать между ограничением объёмов и сокращением выручки, а убрать российскую нефть с рынка полностью считалось нереальным. Иначе говоря, санкции ограничены там, где начинаются прибыли собственных капиталистов.

Закон стоимости не пишет указов, но он диктует рамки, в которых указы пишутся. Санкции перераспределяют преимущества и потери: лондонские страховщики, турецкие перерабатывающие заводы, индийские и китайские покупатели, российские экспортёры, американские претенденты на будущие сделки оказываются в совершенно разном положении. Британские предложения (снизить потолок цен, обложить страхование перевозок налогом в 5–10 %, надавить на турецкие НПЗ) и американский курс на смягчение расходятся, и причина расхождений не в различии “ценностей” (они в Вашингтоне и Лондоне одни, хотя и рассчитываются в разной валюте), а из-за разницы в том, чьи интересы стоят за каждым из государственных аппаратов. Заметим, впрочем, что это наша гипотеза: чтобы доказать влияние конкретной группы капитала, мало показать, что она выиграла от решения, надо проследить, кто и чего требовал и каковы были действия государств. Эту работу мы продолжим по мере появления данных, а пока достаточно констатировать, что государство не парит над капиталами, а лавирует между ними.

Ялта без Ялты

Вторая сцена спектакля обещает быть эффектнее первой.

20 октября в Осло Уиткофф, Зеленский, президент Финляндии Стубб и премьер Норвегии Стёре, при участии представителей европейских столиц, ЕС и НАТО (зять президента США Кушнер присоединился по видеосвязи), обсуждали, по сообщениям Financial Times и Axios, два вопроса: будущее Украины (гарантии безопасности, интеграция в “единую” Европу, инвестиции, послевоенное восстановление) и условия “прочного мира” с Россией, включая “новую архитектуру европейской безопасности” и возможное экономическое сотрудничество с Москвой. Стёре упомянул и территориальные вопросы, и санкции. Обратим внимание на последовательность: сначала “восстановление” и “инвестиции”, потом “сотрудничество с Москвой”. Делёж пирога как обычно начался до того, как закончилась война.

Одновременно, как пишет The New York Times, Уиткофф везёт Зеленскому другое послание: не упорствовать в требовании вернуть оккупированные восточные территории, потому что и на сделке, составленной в основном на условиях России, Украина тоже сможет заработать. Здесь слово “заработать” заслуживает особого внимания: оно показывает, на каком языке разговаривают за закрытыми дверями. Аргументы подкреплены вполне материально: ограничена работа Starlink, возникли проблемы с передачей предупреждений о ракетных ударах, задерживаются перехватчики для комплексов Patriot. Хотите “гарантий” и “поддержки”? Сначала посмотрим, как вы будете себя вести. Такова цена “союзничества” в мире, где “союзник” может быть отключён от связи.

Старушка Европа тем временем, по словам колумниста Financial Times Гидеона Рахмана, готовит собственный телефонный звонок в Кремль и два варианта на выбор: заморозка по линии фронта в обмен на гарантию, что Украина никогда не вступит в НАТО, либо передача России ещё не захваченной части Донбасса при одновременном вступлении Киева в альянс. Либо чай с сахаром, либо руки с мылом, но не за счёт заведения.

Теперь главное. По данным The Wall Street Journal, 9 октября Путин предложил Трампу встречу втроём, с Си Цзиньпином, на полях саммита АТЭС 18–19 ноября в Шэньчжэне. Бывший сотрудник российской разведки, на которого ссылается газета, описал замысел как вторую Ялтинскую конференцию: великие державы делят мир на сферы влияния, и никто из “малых” (в том числе грузный Брюссель) за столом не сидит. Это оценка анонимного источника**.** Официально подтверждено лишь то, что тема обсуждалась. При этом пресс-секретарь российского лидера Песков говорит, что ни повестки, ни договорённостей нет, а американский госсекретарь Рубио оговаривается, что встреча не согласована. При этом замысел вполне вяжется с тем, чего Москва добивалась ещё до вторжения. В декабре 2021 года она вручила США и НАТО проекты договоров с требованиями запретить расширение альянса и вернуть его военное присутствие к конфигурации 1997 года. Тогда ей отказали. Теперь она предлагает ту же сделку, с другим составом участников. Победа?

Ответ Трампа от 19 октября достоин того, чтобы его запомнить. Он готов к встрече, но «не столько ради Украины»: по Украине Россия, по его словам, «вела себя нормально», а поговорить бы ему хотелось о ядерном оружии и разоружении. Пекин через МИД назвал трёхсторонние переговоры о денуклеаризации «несправедливыми, неразумными и нереалистичными», объяснив, что его арсенал значительно меньше американского и российского. Тем не менее, по сведениям Washington Post, китайские представители запросили у Вашингтона разъяснения о планах встречи. Китаю не нравится повестка, но не хочется пропустить саму встречу.

Мы не склонны видеть здесь заговор. Мы видим торг. У каждой стороны свой товар и свой расчёт: Вашингтон переводит разговор туда, где у него преимущество, на стратегические вооружения; Пекин не желает ограничивать арсенал, пока тот уступает чужим; Москва пытается превратить военные позиции в признанные права. Единственное, в чём все три сходятся, это что решать надо без тех, о ком решается. Но сходство интересов в исключении третьих ещё не делает сговор состоявшимся. Раздел мира, на котором могли бы согласиться три хищника, станет возможным лишь тогда, когда каждый из них поверит, что соотношение сил закреплено надолго. Нынешнее соотношение именно этого не обещает. Ялта 1945 года стала возможна, потому что война выявила победителей. Нынешняя, если она состоится, будет попыткой записать на бумаге то, что на деле ещё не решено на поле боя.

Мы не вправе умолчать об ещё одной краске. Приезд Уиткоффа в Петербург намечен на 21 октября, а в те же дни в городе находится премьер Госсовета КНР Ли Цян на 31-й регулярной встрече глав правительств России и Китая. Такие встречи проходят ежегодно, поэтому делать из них улику не стоит. Но совпадение любопытно: Москва ведёт торг на двух направлениях сразу, и тот, кто сидит по другую сторону стола, прекрасно знает, что она его ведёт. А Леви замечает, что Китай получил над Россией большие рычаги и пользуется ими, чтобы закупать сырьё по сниженным ценам. Один из “партнёров” по антиамериканскому фронту выступает в качестве покупателя у другого “партнёра”. И между “партнёрами” идёт торг не на жизнь, а на смерть.

Кремль в этих условиях заговорил голосом человека из экспертного совета при Совете безопасности. Андрей Сушенцов в интервью ТАСС объявил, что США «предательски» повели себя в отношении Украины и европейских союзников, «без предупреждения взвалив на них эту ношу». Тот же Кремль ещё недавно обвинял в предательстве Киева администрацию Байдена. Тон сменился ровно тогда, когда в Белом доме сменилась администрация. Предательство, как видим, категория сугубо ситуативная: зависимая от того, кто сидит в овальном кабинете. Союзнические обязательства оказываются не нравственным долгом, а статьёй расходов, которую каждая сторона пересматривает, когда меняется баланс выгод. Сушенцов, кстати, заодно сообщил, что Россия ведёт войну на истощение. Обе стороны твердят об истощении противника, а мы предлагаем проверять это тезис цифрами, потому что слова в этой войне дёшевы, как и всегда. Неужели империалистические хищники так поистрепались, что готовы приступить к разделу ещё сопротивляющейся добычи?

Деньги вместо принуждения

Цифры дали нам те же британские слушания, и они говорят о многом. С оговоркой: эксперты, повторим, выступают за давление на Москву, и их политические рецепты (“смена режима”, “стимулы для элит”) отражают позицию их правительств. Но факты, которые они привели, независимо от рецептов, стоит разобрать.

Найджел Гулд-Дэвис оценивает долю военных расходов примерно в 40 % федерального бюджета. Деньги, по его словам, берут из почти опустошённого Фонда национального благосостояния, из повышенных налогов, из урезанных других статей, из растущего дефицита, который закрывают через российские банки. Девять регионов сократили выплаты за подписание контракта с армией, потому что Кремль перекладывал их на региональные бюджеты. Кеннеди рассказал о кредитном буме 2022–2024 годов: предприятия оборонки, залезая в долги, наращивали выпуск, теперь бюджет вынужден выделять деньги, чтобы платить проценты по тем долгам. Иными словами, конструкция напоминает финансовую пирамиду: пока подвозят новых вкладчиков, она стоит, а когда перестанут, рухнет, и вопрос лишь в том, на кого рухнет. Предполагаем на тех, кому сегодня ещё есть чего терять кроме собственных цепей.

Самое интересное другое. Российское государство, как заметил тот же эксперт, старается не принуждать к войне, а покупает согласие. Реклама армии не говорит: «Вы нужны стране». Она говорит: «Вот сколько вы получите». Набор в армию стал частью рынка труда. Результат: острейшая нехватка рабочей силы, заводы, работающие круглосуточно, зарплаты, растущие быстрее производительности, и инфляция, которая подхватывает этот рост и платит за него по счетам всех остальных. Контрактников набирают в основном в бедных регионах, где выплаты равны годовому заработку, а в Москве и Петербурге на них никто не смотрит. В отдалённых краях, по оценке Гулд-Дэвиса, идёт «скрытая мобилизация»: людей с хроническими долгами подталкивают к контракту. По словам Леви, в российской армии воюют граждане около сорока стран, причём некоторых вербуют обманом. А на какую работу привлекают честно?

Что здесь важно для нас? То, что государство в роли совокупного покупателя рабочей силы платит дорого за особый товар, готовность рисковать жизнью, и что принуждение от этого не исчезает, а меняет форму. Долг, бедность и безработица в регионе выполняют ту же работу, что в других обстоятельствах выполняет мобилизационный приказ: человеку остаётся выбор между голодом и фронтом, и он, как свободный продавец своей рабочей силы, “добровольно” выбирает второе. Так капитал освобождает пролетария: освобождает от всего, кроме необходимости продаваться. Расходы такого найма ложатся на бюджет, а через инфляцию на всех остальных наёмных работников. Буржуазные аналитики называют нехватку рабочих рук “дефицитом кадров”, но это, по существу, физическое истощение того самого источника прибавочной стоимости, о котором будет речь в третьем номере нашего журнала. Эксперты видят здесь слабое место “режима”, надеются давить на “элиты”. Мы видим другое: платит за войну рабочий, и в Москве, и в Киеве, и в Милане.

Отойдём в сторону от повествования. Сквозь осторожные формулировки слушаний можно разглядеть подтверждения известных нам расхождений в российской верхушке. Кириенко расходился с “ястребами” из ФСБ в вопросе об интернет-ограничениях; главный экономист ВЭБ заявил, что России не выиграть войну на истощение, а глава Сбербанка сказал, что все хотят скорейшего окончания войны. У нас есть основания предполагать существование в Москве “прагматичной” фракции, которой выгоднее вернуться к западным рынкам, но пока перед нами косвенные признаки, а не установленный факт. Одно ясно: колебания существуют, трещины в правящем классе имеются, вот только нет той партии пролетариата, которая могла бы этим воспользоваться.

Война против инфраструктуры

Пока дипломаты торгуются, беспилотники продолжают наносить удары. 18 октября Украина, по сообщениям прессы, нанесла масштабные удары по российской территории: нефтяной инфраструктуре в Санкт-Петербурге, логистическому центру Ozon, объекту цифровой инфраструктуры VK. Российские власти заявили о перехвате беспилотников, о погибшем и пострадавших. Масштаб ущерба каждому объекту предстоит проверять отдельно. В те же дни Зеленский заявил, что за неделю российские силы 76 раз атаковали украинские энергетические, нефтяные и газовые объекты, включая подстанции в нескольких областях: оценка украинской стороны, переданная Reuters, и, как всякая оценка воюющей стороны, нуждающаяся в проверке.

Эти события различаются по целям и обстоятельствам, но вместе выявляют общую тенденцию: инфраструктура становится одним из ключевых объектов ударов. Производительные силы общества – это не только заводы и станки. К ним принадлежат дороги и подстанции, порты и склады, технологии и знания, организация труда и, прежде всего, сам рабочий. Подстанция питает и цех, и жилой квартал; порт связывает производство с мировым рынком; склад соединяет торговлю с транспортом; центр обработки данных (ЦОД) обслуживает расчёты и поставки. ЦОД, заметим, вовсе не просто “помещение с компьютерами”: один обслуживает коммерцию, другой государственные или военные системы, и значение удара определяется тем, что именно он парализовал.

Война бьёт по капиталу тремя способами: уничтожает средства производства, останавливает их, обесценивает. Разрушенный объект теряет стоимость; уцелевшее предприятие простаивает без энергии и компонентов; дорога остаётся целой, но уже не обеспечивает прежнего транспортного потока. Общество теряет труд, затраченный ранее, и вынуждено тратить новый, чтобы восстановить утраченное. Для отдельного капитала разрушение чужих мощностей может оказаться удачей: уничтожен конкурент, открылись рынки. Но частная выгода не покрывает общественных потерь. Мы помним Гроссмана и Маттика: обесценение способно временно улучшить условия накопления для одних капиталов, но противоречий капиталистического воспроизводства разрушение само по себе не разрешает. Оно уничтожает накопленный общественный труд и ухудшает положение тех, кто этот труд создавал. Война против инфраструктуры есть война против материальных основ общественного воспроизводства, и ведут её те, кто в мирное время охотно рассуждает о “развитии” и “модернизации”.

Чёрное море: страховой полис как оружие

Тот же результат даёт война на воде. В октябре в западной части Чёрного моря атаки на торговые суда привели к гибели и исчезновению моряков; по сообщениям от 15 октября, после ударов по двум танкерам у румынского побережья семь моряков числились пропавшими. Аналитическая компания Ambrey связывала ряд атак с судами, задействованными в торговле через дунайские порты, и оценивала вероятность российского происхождения ударов как высокую. Это оценка, а не установленный факт, и честность требует различать одно и другое.

Что стоит за этим? Чёрное море связывает украинские и региональные порты с мировым рынком. Угроза судоходству бьёт по экспорту зерна и других товаров, по работе портов, по фрахту и страхованию. Военный риск удорожает перевозки и заставляет судовладельцев искать обходные пути. Мы не вправе утверждать, что конкретная компания намеренно создаёт опасность ради прибыли: для этого пришлось бы показать её действия и выгоды, а не просто рост страховых премий. Но сама логика очевидна: транспортировка есть часть процесса реализации стоимости, и товар, который нельзя доставить на рынок, ничего не стоит. Нарушенное судоходство отзывается в производстве, торговле и всём мировом разделении труда.

Заодно развеем один популярный в эти дни мираж. Нападение на торговые суда у границ стран НАТО отнюдь не влечёт автоматического применения статьи 5. Североатлантический договор требует от каждого союзника предпринять те действия, которые он сочтёт необходимыми, включая применение силы. Что именно сочтут необходимым, зависит от обстоятельств и политической воли, а не от параграфа. Тот, кто надеется на “автоматическую” защиту, надеется на то, чего договор не обещает.

Рабочий в чужом хозяйстве

Перейдём от кораблей и подстанций к людям, на чьём труде держится всё остальное. Современный капитал всё охотнее организует труд через цифровые платформы. Курьер получает заказы через приложение, таксист зависит от алгоритмической раздачи поездок, складской работник от системы учёта и маршрутизации. Эти формы занятости не отменяют материальной зависимости труда, они лишь маскируют её. Платформе нужны электричество, связь, ЦОДы, платёжные системы, дороги, склады. Курьер не доставит заказ без связи и без проезжей дороги, водитель зависит от машины, топлива, ремонта и доступа к клиентам. Приложение может работать, а работник уже не заработает ни копейки.

Здесь капитал демонстрирует мастерство перекладывания издержек. Платформа распределяет заказы, устанавливает правила допуска, рассчитывает вознаграждение, оперирует рейтингами и блокировками. Формально “независимый” исполнитель имеет слабое влияние на условия труда. При этом транспорт, топливо, ремонт, связь, оборудование и время ожидания оплачивает он сам. Выплата за заказ не равна доходу: чтобы понять реальное положение работника, надо вычесть расходы, амортизацию, неоплачиваемое время и нестабильность потока заказов. Так организована система: крупный процесс координируется сверху, а риски и затраты раздаются вниз.

Классовая сторона вопроса очевидна. Рабочий оказывается заложником инфраструктуры не потому, что она вся принадлежит одному собственнику, а потому, что доступ к ней контролируют многие: дорога может быть государственной, сеть частной, платформа корпоративной, автомобиль собственным. Однако труд зависит от функционирования всей этой системы: если одно из звеньев выходит из строя, рабочий теряет заработок, хотя его способность и готовность трудиться сохраняются. Война, санкции и перебои с энергией делают эту зависимость болезненно видимой: связь отключили, топливо подорожало, дорога разрушена, и работа стоит, хотя рабочее место формально цело. Последствия войны, таким образом, не ограничиваются оборонной промышленностью.

И заметим параллель, которую буржуазный анализ не любит замечать. Платформа привязывает человека к чужой инфраструктуре, армейский контракт привязывает его к чужому риску; в обоих случаях он получает деньги за готовность принять на себя издержки и опасности, условия которых определяет не он. Различие в статусе (наёмный работник, самозанятый, мелкий собственник) реально и требует детального разбора, но нельзя за формальной вывеской терять из виду реальную зависимость от заказчика, платформы и средств труда. Инфраструктура одновременно обслуживает общественные потребности и капиталистическое накопление, и классовый вопрос состоит в том, кто устанавливает условия доступа к ней, кто платит за сбои, и кто присваивает результаты общего труда. Это одно из проявлений основного противоречия капитализма: общественный характер производства сочетается с частным контролем над его условиями.

Украина: между поставщиками и покупателями

Что сказать об Украине? Её нельзя считать ни вполне самостоятельным участником событий, ни просто марионеткой. У украинского государства есть свои институты, правящие группы, свои военные цели и расчёты. Но события 19–20 октября показали, как сильно способность воевать зависит от поставщиков. Ограничение Starlink, перебои с предупреждениями о ракетных ударах, задержка перехватчиков: всё это рычаги в торге о том, от какой части территории Киеву следует отказаться. “Гарантии безопасности” и “послевоенное восстановление”, о которых толкуют в Осло, основаны на вопросе, чьи капиталы получат доступ к этому восстановлению и на каких условиях. Документов пока нет, и каждый конкретный пункт придётся проверять современному матросу Маркину, когда они появятся и станут доступны пролетариату, то есть после всемирного Октября. Но направление угадывается и сегодня: после войны для кого-то начнётся самое выгодное предприятие.

Интересы государств не совпадают с интересами общества. Украинские рабочие платят за войну мобилизацией, разрушенным жильём и инфраструктурой, утраченными доходами, вынужденным переселением. Российские рабочие платят инфляцией, долгами регионов, рискованным наймом, урезанием других статей бюджета. Общность отдельных последствий не стирает различий между сторонами: ответственность за начало войны и обстоятельства конкретных операций остаются тем, чем были. Но в Киеве, и в Москве, и в Вашингтоне торгуются о цене и форме раздела, а наёмные рабочие в этом торге не участвуют: их роль состоит в том, чтобы платить и умирать.

Что из этого следует?

Дипломатический спектакль демонстрирует политическую волю государств, но воля эта наткнулась на материальную зависимость от связей, которые эти самые государства пытаются перекроить: от торговых потоков, энергетических поставок, страховых полисов, транспортных узлов.

“Новая Ялта”, если она вообще состоится, не будет для рабочих лучше старой, она опасна вовсе не как сговор держав, а как напоминание: всякое “мирное урегулирование” между империалистическими государствами остаётся сделкой о переделе, а платить по таким сделкам придётся тем, кто в них не участвует, то есть наёмным рабочим. Ленин в своё время называл мирные соглашения между империалистами «передышками» между войнами, и нынешний переговорный цикл не даёт оснований пересматривать эту оценку.

Но разоблачать расхождение между словами и делами правительств, как делает любая добросовестная либеральная газета, рабочему классу недостаточно. Надо понять, как санкции, война, логистические сбои, долговая нагрузка и новые формы найма сказываются на его способности жить, сопротивляться и действовать сообща. Классовая самостоятельность требует организации и политической программы. Партия не подменяет самостоятельную активность класса, она выражает его политическую независимость. Её дело не в том, чтобы выбирать более приемлемый национальный капитал, а в том, чтобы противостоять подчинению рабочих интересам собственной буржуазии. Защита национальной конкурентоспособности и военных преимуществ не есть защита наших пролетарских интересов: рабочие не определяют стратегию санкций и не распоряжаются военными бюджетами, но расплачиваются за них.

За дипломатическими декорациями идёт борьба за материальные условия общественного воспроизводства. Эти условия создаются коллективным трудом, и рабочие не должны оставаться заложниками конкуренции капиталов и государств. Не должны, но являются. Самое время задуматься, почему. Потому что заложник, не знающий, что он заложник, не требует освобождения. Потому что зритель, принимающий спектакль за жизнь, не выходит на сцену. И потому что класс, у которого нет собственной партии, всегда будет платить по чужим счетам. Вывод прост: пока декорации не сорваны, а мировая коммунистическая партия не создана, торг будет продолжаться без участия тех, кто за него платит.

20 октября 2026 года

Suggest changes