Последнее сражение большевиков

Страницы истории пролетарского интернационализма

Поколению Ленина удалось направить двигатель войны на реализацию революционной стратегии в условиях, когда двигатель разложения крестьянства пополнял города европейской части России миллионами новых молодых пролетариев, а ужасные условия труда порождали рост стихийной классовой борьбы, в которой участвовали миллионы наших товарищей по классу. В окопах и на кораблях первой мировой империалистической войны оказались тысячи большевиков, анархистов, эсеров-максималистов с опытом классовой борьбы и выкованным в ходе неё сознанием. Именно эта сила была хребтом пролетарского Октября, но и её оказалось недостаточно – гражданская война, мелкобуржуазная стихия, а затем и сталинистская контрреволюция в условиях поражения попытки европейской революции не позволили ей довести начатую борьбу до поставленной цели.

Но тем не менее даже во второй половине 20-х годов численность децистов – наиболее последовательных критиков сталинизма, составляла около 2 тыс. человек, из них 500 – в Москве и Ленинграде. “Децистами” называли участников группы демократического централизма, которую возглавляли старые большевики Тимофей Сапронов (1887–1937) и Владимир Смирнов (1887–1937). Кто-то назвал их “левеллерами” русской революции – в честь наиболее радикального крыла Английской революции XVII века. Их не интересовали посты в иерархии сталинской партии и государства – они боролись за интересы пролетариата, сохраняя верность своим принципам. Почти все децисты были расстреляны, но никого из них не удалось вывести на показательные процессы и заставить оклеветать себя и своих товарищей.

Подпольные центры “групп пролетарской оппозиции”, как они стали себя называть в 1928–1929 годы, координировали довольно массовые листовочные кампании, ориентированные прежде всего на промышленные предприятия, где они имели серьёзную опору среди рабочих. На этот аспект следует обратить внимание: даже в мрачную эпоху 30-х годов, когда сталинская контрреволюция в СССР, нацизм и фашизм в Европе доводили классовое господство буржуазии до крайних форм репрессивной диктатуры, революционные марксисты сохраняли поддержку среди пролетарских масс.

В листовках децисты прямо называли вещи своими именами: в СССР победила контрреволюция; государство, ВКП(б) и так называемые “общественные” организации (официальные профсоюзы и пр.) враждебны пролетариату, являются орудиями его угнетения и эксплуатации; нужно готовиться к новой революции, строить новую рабочую партию, а пока вести оборонительную борьбу против наступления правящего класса на права и интересы наёмных рабочих. Им было очевидно, «что сроки мировой революции перенесены на неизвестное будущее», а построение социализма в одной стране «равносильно построению социализма в одном уезде», – пишет в своих воспоминаниях Эдуард Дунэ (1899–1953), один из немногих выживших членов этой группы, который много лет провёл в воркутинских лагерях, но смог эмигрировать из СССР во время второй мировой войны. Во Франции он участвовал в партизанском движении; затем, оказавшись в одиночестве, примкнул к меньшевикам, но остался верен своим взглядам, о чём свидетельствует опубликованный в 1947 году текст.

Уже осенью 1926 года децисты покинули троцкистско-зиновьевскую объединённую оппозицию, посчитав её политику в отношении сталинского руководства недопустимо примиренческой и непоследовательной. Как выразился с рабочей прямотой Сапронов: «Мы Троцкому чистить сапоги не будем!» При этом следует отметить, что в ряде крупных региональных отделений “объединённой оппозиции” – на Донбассе, в Брянске, в Свердловске – влияние децистов было преобладающим.

Организация децистов изначально строилась не как внутрипартийная фракция, а как сеть законспирированных ячеек, рассчитанная на работу в условиях подполья. Этим она отличалась от троцкистских групп, которые бросали все свои силы на участие в партсобраниях, тщетно пытаясь победить партаппарат “конституционными” средствами. Показательно, что в группу принимали как старых большевиков, так и беспартийных.

«Борьба за внутрипартийную реформу не сможет дать ничего существенного, будет ли у власти Сталин или Троцкий. ВКП(б) уже в настоящее время (1926 г.) не является партией рабочего класса и не выражает интересы рабочего класса», – пишет Дунэ. Поэтому децисты ставили перед собой задачу не борьбы за смену Сталина Троцким или другим лицом, а понимали, что их ждёт «кропотливая, длительная работа» по созданию «настоящей пролетарской партии». Это был крайне тяжёлый выбор. «Сталин пугал свою партию опасностью раскола и гибели диктатуры пролетариата – советской власти. Тем же пугали троцкисты, но они не заметили, что раскол нужен был Сталину, что советская власть ликвидирована при Сталине. Но теперь? Теперь, как и раньше, бывшая внутрипартийная оппозиция разрознена и не в силах создать единую организацию среди единомышленников, сидящих по политизоляторам. […] Морально мучительно рвать со всем своим прошлым, признать, что десятки лет своей сознательной жизни нужно списать со счёта как ошибочные. Это уж не из области фактов, а психологии, но тем не менее она (наша психология) не всегда разрешала видеть реальную картину».

Создав автономную организацию, децисты не выступали открыто, не собирали подписи под своими документами, а предпочитали вести индивидуальную работу с людьми и проводить листовочные кампании. «Наши низовые организации (ячейки) насчитывали не более 5 человек, при наличии большего количества – новая ячейка в том же предприятии. Представители ячеек выбирали представителей в центры. Такие центры я знал: на Украине (Харьков), Донбассе (Луганск), Урале (Свердловск) и Москве. В Москве помимо местного центра существовал свой “Литературный центр”. В Ленинграде такого центра не существовало, так как было очень мало наших сторонников (знаю, так как отвозил туда чемодан с литературой)». Ленинград был главным центром троцкистско-зиновьевской оппозиции. «От имени группы могли говорить, выступать на собраниях лишь те, которые себя расшифровали [то есть, рассекретили]. В неизбежных случаях во внутрипартийных спорах могли говорить от имени троцкистов. Такая конспирация не могла удовлетворять молодую горячую кровь. Она стремилась к активному выступлению. Молодёжь бурлила, кипела. Для Троцкого молодёжь была барометром партии. Действительно, троцкисты впитали в себя прекрасные кадры из молодёжи, среди которых в процессе борьбы вырастали талантливые фигуры, к словам которых прислушивалась старая гвардия и зачастую шла на поводу у этой молодёжи […]. Сторонники троцкистов все стали известны и все были сосланы. Сторонники децистов пострадали меньше». Серьёзное внимание децистами уделялось созданию нелегальных типографий, закупке множительной техники. Был даже создан свой “Красный крест” для помощи политзаключённым. Именно благодаря конспиративному характеру организации некоторые децисты погибли уже от рук гестаповцев, а не сталинистов, другие же продолжили деятельность и после второй мировой войны, причём не будучи ни разу арестованными: один работал в Институте красной профессуры, другой в Институте мирового хозяйства. Были ли другие? Неизвестно. Но и в брежневские времена, в том числе и в Харькове, где в сталинскую эпоху был один из центров децистов, существовали группы рабочей и студенческой молодёжи, утверждавшие, что у СССР был капиталистический базис, что государство – это диктатура капитала. Вряд ли имелась непосредственная связь между децистами и этими группами, но если бы она была, то, скорее всего, сегодня мы были бы силой, которая могла бы выше поднять знамя пролетарского интернационализма.

«Организация “децистов” не имела у себя громких имён, популярных в широких партийных кругах или в стране. У нас не было ни своего Ленина, ни Плеханова, ни Троцкого. Зато была уверенность, что время поможет их найти». А ещё была уверенность, что время же проверит правильность оценок и сделанного на их основе выбора.

Это одна из многих малоизвестных страниц истории нашего класса, опыт, который должны усвоить новые поколения марксистов. В лице децистов большевизм предпринял безуспешную попытку спасти в себе то, что связывало его со стратегией мировой революции. В этом смысле их можно назвать “последними большевиками”.

Водораздел “Левого курса”

В 1925 году по итогам XIV конференции РКП(б) был закреплён переход от курса на мировую коммунистическую революцию к курсу на построение социализма в отдельно взятой стране. Началась долгая контрреволюционная фаза. В этих условиях сложилась так называемая Объединённая оппозиция – неустойчивый блок четырёх враждовавших между собой групп: троцкистов, зиновьевцев, децистов и “рабочей оппозиции”. История и позиция каждой из них требует отдельного рассмотрения. Здесь же речь пойдёт о недолговечном объединении их в единый блок и его неизбежном распаде.

Основные взгляды Объединённой оппозиции изложены в “Заявлении 13-ти” (июль 1926), “Заявлении 83-х” (май 1927) и главном программном документе – “Проекте платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б)” (сентябрь 1927), который подписали 13 членов ЦК и ЦКК партии: Н. И. Муралов, Г. Е. Евдокимов, Х. Г. Раковский, Г. Л. Пятаков, И. Т. Смилга, Г. Е. Зиновьев, Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, А. А. Петерсон, И. П. Бакаев, К. С. Соловьёв, Г. Я. Лиздинь, П. Н. Авдеев. Участники блока осуждали внутрипартийный режим, критиковали сталинское руководство за уступки кулачеству, добиваясь ускоренной индустриализации, требовали выполнения “завещания Ленина” о смещении Сталина с поста генерального секретаря ЦК ВКП(б), выступали за курс на мировую пролетарскую революцию, критикуя руководство Коминтерна за “уступки” буржуазным и реформистским силам, отвергали идею о возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране.

Уже в июле 1926 года из Политбюро был выведен Зиновьев, а в октябре – Троцкий и Каменев. В ноябре того же года XV конференция ВКП(б) обвинила Объединённую оппозицию в оппортунистическом “социал-демократическом уклоне”. В октябре – ноябре следующего года Троцкого, Каменева и Зиновьева вывели из ЦК ВКП(б).

Центр Объединённой оппозиции находился в Москве. Локальные группы подчинялись или региональному центру, или напрямую Москве. Центр координировал работу посредством специальных курьеров и эмиссаров. Первые лишь доставляли на места указания, оппозиционную литературу, вторые имели более широкие полномочия. Одни оседали в каком-нибудь городе, налаживая здесь оппозиционную работу, другие приезжали в регионы периодически, имея полномочия контролировать и вмешиваться в деятельность местных групп, вплоть до смещения их лидеров и назначения новых. Группами проводился сбор взносов. Таким образом, имелись все признаки не только идейного, но и организационного единства, а поскольку Объединённая оппозиция продолжала действовать внутри партии, то речь шла о фракционной деятельности. Уже в 1926 году из-за идейных разногласий блок покинули децисты и “рабочая оппозиция”.

В декабре 1927 года прошёл XV съезд ВКП(б), на котором было принято решение о том, «что принадлежность к троцкистской оппозиции и пропаганда её взглядов являются несовместимыми с принадлежностью к ВКП(б)». Тогда же из партии были исключены 75 лидеров троцкистско-зиновьевской оппозиции, среди них Каменев, Пятаков, Бакаев, Евдокимов, Залуцкий, Лашевич, Муралов, Радек, Раковский, Сафаров, Смилга, И. Смирнов, Сосновский и другие. Троцкого и Зиновьева исключили ещё в ноябре из-за демонстрации оппозиции.

Также были исключены 23 члена «явно антиреволюционой» группы Т. В. Сапронова. Одновременно шёл процесс исключения рядовых оппозиционеров и местных активистов. За 2,5 месяца начиная с 15 ноября 1927 года за «фракционную работу» были исключены 2288 человек.

На том же XV съезде произошёл фактический распад Объединённой оппозиции: 19 декабря зиновьевцы подали в президиум съезда заявление о капитуляции. Тот факт, что не все пошли на такой шаг – например, группа во главе с Сафаровым не подписала заявление и была отправлена в ссылку вместе с троцкистами, – позволяет говорить о том, что Объединённая оппозиция продолжила формальное существование до 1928 года, когда капитулировали последние зиновьевцы.

Причина капитуляций объяснялась отнюдь не только репрессиями. Что же ещё произошло на XV съезде? По докладу Молотова была принята резолюция о работе в деревне, которая намечала интенсификацию мер по созданию колхозов и усиление мероприятий по ограничению кулачества, но отнюдь не предусматривала его ликвидации. В этом некоторые оппозиционеры увидели проблески “левого курса” и основание для отказа от борьбы против сталинского руководства.

Две недели спустя в связи с «неудовлетворительным ходом хлебозаготовок» Сталин отправился в Сибирь, где пробыл с 15 января по 6 февраля 1928 года. Там он фактически и провозгласил “новый курс” – проведение сплошной “коллективизации” сельского хозяйства. «От местных властей Сталин требовал чрезвычайных мер против кулаков, обыска амбаров, блокировки дорог, чтобы не дать возможности кулакам вывозить своё зерно на свободную продажу, конфискации у них хлеба, продажи 25 % конфискованной сельхозпродукции малоимущим крестьянам по низкой цене».

28 февраля заявление с просьбой о восстановлении в партии подал Пятаков. За ним ту же процедуру проделали Крестинский и Антонов-Овсеенко. Отход от оппозиции затрагивал не только ведущие фигуры. О разрыве с ней с 1926 по начало 1928 года заявил 3381 человек. В феврале 1928 года к ним прибавились ещё 614 человек.

Для Пятакова, долгое время работавшего председателем Главного концессионного комитета и заместителем председателя ВСНХ СССР, долгожданные изменения в экономической программе были достаточным поводом для того, чтобы вернуться в ВКП(б) и не замечать того, что ни в сфере внутрипартийной демократии, ни в международной политике никаких изменений не произошло. Позднее подобная же мотивация заставит капитулировать экономистов Смилгу и Преображенского, вернувшихся в партию в 1929 году.

Ещё в конце 1924 года вышла книга Преображенского “Новая экономика”. В ней он теоретизировал о “законе первоначального социалистического накопления”, утверждая, что в стране имеется только один мощный источник получения средств для индустриального рывка – это деревня. Речь шла о “неэквивалентном обмене” между сельским хозяйством и промышленностью с целью ускоренного развития последней. Национализированная тяжёлая промышленность с необходимостью ведёт к плановой экономике и быстрой индустриализации, считал он, и Сталин, избрав “левый курс”, оказался в плену этой необходимости и должен будет идти по этому пути всё дальше и дальше.

Троцкий не признал “левый курс”, поскольку тот не включал в себя смягчение внутрипартийного режима – оппозиционеры оставались в ссылке. Оппозиционные группы возобновили свою деятельность в центральных районах России, на Урале, Украине, Северном Кавказе. Согласно Ярославскому, координировал всю эту деятельность из Москвы «генсек троцкистов» Борис Эльцин. Но действительным центром, связывавшим друг с другом колонии ссыльных и формирующиеся группы оппозиционеров, была Алма-Ата. Сюда только легальным путём с апреля по октябрь 1928 года поступило более 1 тыс. писем и 700 телеграмм. Оттуда Троцкий отправил 800 политических писем и 550 телеграмм.

Но сталинское государство не ограничилось лишь изменениями в экономической политике: в 1928 году началась кампания против “правого уклона” и борьба “против бюрократизма и разложения” членов партии. В стране заговорили о смоленской и артёмовской язвах. В “Правде” от 12 мая была опубликована статья под названием “Смоленский нарыв”. Речь шла о фабрике “Катушка”, на которой из свыше чем 500 рабочих в партии состояли 200 и ещё 80 – в комсомоле. При этой запредельной доле коммунистического состава мастера вымогали взятки у рабочих водкой, закуской, деньгами, а с работниц… телом. Комментируя, эту статью, децист по имени Степан пишет из ссылки своему неизвестному корреспонденту: «Автор статьи […] не устаёт повторять: невероятный, неслыханный, невиданный. Подлое лицемерие! Разве [это является] редчайшим исключением, невероятным и невиданным? Ничего подобного. Ведь и то, что ты пишешь о своём заводе, очень во многом похоже на то, что имело место на “Катушке”. А сколько читаем мы заметок – даже в официальной прессе, – в которых открываются такие же факты. И каждый раз о них говорится как об исключениях, и они называются беспримерными, невероятными, неслыханными».

Борьба с нарывами с целью предотвращения гангрены является потребностью любого организма, в том числе и сталинского государства, а потребность наполнения казны неизбежно заставляет совершать повороты в экономической политике.

В 1927 году в стране разразился кризис хлебозаготовок. На частном рынке начался стремительный рост цен на хлеб, острый дефицит которого привёл к сокращению экспорта: с 2,177 млн тонн зерна в 1926–1927 гг. до 344,4 тыс. тонн в 1927–1928 гг. В результате для обеспечения продовольствием городов пришлось ввезти 248,2 тыс. тонн зерна, потратив на это 27,5 млн рублей в валюте. Это ставило под угрозу программу импорта машин и оборудования – основу индустриализации.

Таково действительное материальное содержание изменения “генеральной линии” ВКП(б), которую многие ссыльные оппозиционеры встретили либо с ликованием, либо с радостным удивлением, посчитав, что их предсказания подтвердились. Была и надежда, что их призовут обратно в партию. Произошло и это. В условиях ограниченного количества подготовленных кадров сталинское руководство готово было принять в свои удушающие объятия раскаявшихся оппозиционеров, пусть и не на прежние руководящие посты, а на должности рангом ниже.

Примиренцы были массовым явлением в троцкизме, но ими оппозиция большевиков-ленинцев, как они сами себя называли, не исчерпывалась. Если Радек писал в мае 1928 года Преображенскому, что «центр», то есть сталинское руководство, не надо «рассматривать как врага» до тех пор, пока он «идёт налево», и следует «выбросить озлобление», то входивший в ближайшее окружение Троцкого Раковский, как и многие его единомышленники из числа так называемых непримиримых, писал из ссылки: «Я считаю утопией всякую реформу партии, которая опиралась бы на партийную бюрократию». Отсюда непримиримые делали вывод: “левый курс” – это какой-то манёвр, зигзаг сталинской группы.

Находясь в ссылке, 6 августа 1928 года Раковский написал небольшую, меньше 20 страниц, работу “Письмо Г. Б. Валентинову”. Оно было адресовано автору известного среди оппозиции текста “Размышление о массах”, бывшему главному редактору газеты “Труд”, который подписал “Заявление 83-х” и в 1927 году был исключён из партии и выслан. Работа Раковского – это первый труд, в котором оппозиция попыталась осмыслить такое явление, как партийная и “советская” бюрократия. Он пишет, что это явление «нового порядка», «новая социологическая категория», изучению которой нужно посвятить целый трактат. Бюрократия, благодаря пассивности партийной массы и рабочего класса, узурпирует власть. Новый социальный слой по крайней мере частично отрывается от рабочих. На этом, по сути, и заканчиваются размышления Раковского – на вопрос о том, к какому классу принадлежит бюрократия, он не отвечает.

Дискуссии о природе бюрократии, о классовом содержании “сталинского термидора”, о том, на какой стадии он находится, были постоянными в среде оппозиции. Если для большинства троцкистов термидор ещё не завершился, то для децистов – он уже полностью реализовался. Отсюда и их различия в тактике. «Я за блок с центром или той его частью, которая примет бой с термидором», – писал Радек в марте 1929 года. Троцкий в начале 1928 года пишет программный документ “На новом этапе”, первый пункт которого называется “Опасность термидора”. В статье “Старые ошибки на новом этапе” децисты указывают на «половинчатость» такой оценки, обращая внимание на то, что «до закрепления своего фактического господства буржуазия может до поры до времени ограничивать саму себя в формальных политических правах, передоверить эти права бюрократии. […] Авторы документа […] не решаются назвать вещи своими именами и сделать необходимые политические выводы. […] отрицание термидора как реального факта – разве это не помощь аппарату в деле маскировки контрреволюции?»

Если для децистов, сделавших вывод о завершении контрреволюции, не оставалось иного пути, кроме организации и борьбы со сталинизмом, то для тех, кто считал, что термидор ещё продолжается, сохранялись иллюзорные надежды на очередной “левый поворот”. Во второй половине 1930 года от оппозиции стали отходить те, кто приветствовал сплошную “коллективизацию” и высокие темпы индустриализации. После 1930 года идеи примиренчества продолжали возвращать из ссылки отдельных троцкистов, но уже без прежней массовости.

Ещё одним неизбежным результатом примиренчества стало то, что непримиримая часть троцкистов – как в ссылке, так и на свободе – начинала солидаризироваться с децистами, а порой и переходить к ним. ОГПУ отмечало, что оба течения неоднократно вели переговоры о совместных действиях и возможном слиянии. В частности, такие переговоры от имени непримиримых троцкистов вёл с децистами в марте 1928 года Владимир Косиор, брат генерального секретаря ЦК КП(б)У Станислава Косиора. Но среди децистов преобладало отрицательное отношение к перспективе слияния с левой оппозицией, вызванное неприятием “реформистского характера” тактики Троцкого. Особенно серьёзные разногласия выявлялись по отношению к стачкам. Если сторонники Троцкого считали необходимым предотвращать стачки, то децисты ставили перед собой задачу активного участия в них, а по возможности – руководства ими. В практической работе децистов всё большее значение имела конспирация (условные коды, шифры, конспиративные адреса, тайнопись, явки и т. п.). Предусматривался переход на нелегальное положение лиц, которым угрожали аресты.

Впрочем, и среди непримиримых троцкистов были те, кто всё чаще переходил к открытой борьбе со сталинистами – им и их деятельности будет посвящена отдельная статья. Пока же остановимся на том, как и за что децисты критиковали Троцкого и его последователей.

В августе 1928 года Яков Агранов, заместитель начальника Секретного отдела ОГПУ, передал секретарю партколлегии Центральной Контрольной комиссии Емельяну Ярославскому, в обязанности которого в то время входила борьба с оппозиционерами, распространявшийся тогда децистами документ “О Термидоре и центризме”, в котором давалась следующая оценка: «Центризм является главной опасностью для рабочего класса, основным препятствием в его борьбе с буржуазией. Особенно опасен центризм для оппозиции, и не столько тюрьмой и ссылкой, сколько так называемым “левым курсом”. Самым важным и злободневным вопросом для оппозиции сейчас является вопрос о классовом характере нынешнего режима. Неясность и недоговорённость, а, тем более, ложность в этом вопросе являются главной опасностью для оппозиционного движения, главным источником неуверенности и неустойчивости оппозиционеров […]. […] кто видит в попытках Сталина бить по кулаку левый пролетарский курс, тот жестоко ошибается, тот не видит второй стороны сталинского курса, не видит усиливающегося нажима на рабочих, преследования оппозиции и исключений из иностранных компартий и Коминтерна всех сторонников оппозиции».

Итак, главная ошибка Троцкого заключается в непонимании капиталистического характера сталинского государства, что вылилось в центристский тактицизм, который до сих пор является отличительной чертой троцкистов.

АЗБУКА РЕВОЛЮЦИИ

6 октября 1928 года один из лидеров децистов Владимир Смирнов направил письмо своему товарищу Тарасу Харечко. Оно достойно обширного цитирования: «Троцкий по-прежнему ведёт свою линию шатаний, […] даже тюрьма и ссылка для него самого и его ближайших единомышленников не излечили его от этих иллюзий. […] Вся линия Троцкого, начиная с 1923 г. включительно, была […] на то, что оппозиция вместе с большинством ЦК (т. е. вместе с так называемыми “центристами”) будет бороться против “правой опасности”. Это было высказано им […] на пленуме ЦК в феврале 1927 г., и на это выступление, как на основу тактической линии троцкистов, он ссылается и теперь почти в каждом письме и документе. […] Пугать “центристов” правой опасностью, с нетерпением ожидать “удара правого хвоста по центристской голове”, поддерживать эту голову […], мечтать о блоке с ней […] такова тактика Троцкого. Как называется такая позиция? Самая настоящая центристская, которая ставит свою ставку не на борьбу против оппортунистов за свою собственную линию, а на раскол среди оппортунистов […].

[…] В 1923 г. Троцкий пугал ЦК тем, что если ЦК не уступит оппозиции, то в партии разовьются антипартийные течения. ЦК вместо уступок задушил партию. Теперь Троцкий пугает его тем, что если он сейчас не уступит, то рабочий “выйдет за пределы большевистской партии и диктатуры пролетариата”. […] Да, только к бессилию может привести страх перед единственной силой, на которую можно опереться!

[…] А теперь пора рассмотреть, что же собственно представляет собой та “международность”, которую всё время выставляет на показ Троцкий, и за несогласие с которой Сосновский обвиняет нас в “охлаждении к международной революции”, в “теории оппозиции в одной стране” и в “сталинизме навыворот”. На деле эта международность Троцкого является только необходимой составной частью всей его центристской линии.

[…] В чём состоит этот “международный угол зрения” во внутренних вопросах. “Внутреннее развитие СССР и правящей партии”, пишет Троцкий, “полностью отражало […] изменение международной обстановки, служа наглядным опровержением новых реакционных теорий изолированного развития социализма в отдельной стране. Курс внутреннего руководства был разумеется тот же, что и курс ИККИ: центризм, сползающий вправо”.

[…] “Известное разочарование в международной революции”, продолжает Троцкий, “захватившее отчасти и массы, толкало центральное руководство в сторону чисто национальных перспектив, которые нашли своё плачевное выражение в теории социализма в одной стране”. Под влиянием этих чисто национальных перспектив “официальное руководство всё более сбивалось на позиции изолированного самодовлеющего хозяйственного развития”. Благодаря этому “вопрос о темпе нашего хозяйственного развития не ставился нашим руководством вовсе”. Упустив поставить вопрос о темпе, “мы утрачивали темп ложной хозяйственной установкой”. А заодно пошла уже “систематическая утеря темпа и в вопросах международной революции”, вызывавшаяся “центристской неспособностью оценить революционную обстановку и в нужный момент использовать её”. Но “вопрос о темпе есть решающий вопрос всякой борьбы” и, упустив его, мы и вступили “период временного, конечно, но глубокого ослабления позиций международной революции”.

Всё это не только международно, но и диалектично: причина и следствие всё время меняются местами: руководство ИККИ и ЦК ВКП упустило революционную ситуацию в Германии и привело к поражению германскую революцию. Затем – обратное действие следствия на причину: поражение революции в Германии вызывает разочарование руководства ЦК ВКП в мировой революции. С горя оно строит теорию социализма в одной стране, упускает вопрос о темпе нашего строительства, становится окончательно центристским. Затем – опять обратное действие следствия на причину: благодаря неспособности центризма оценить революционную обстановку, упускает темп и в международном движении, – упускается революционная ситуация в Англии и в Китае. В результате – “глубокое ослабление мировой революции”. А “завершением гигантского сдвига в соотношении мировых сил за последние годы”, как сказано в письме 9/V, явился разгром оппозиции у нас. И тезис, и антитезис, и синтезис – всё в порядке.

Одна беда: как марксисты, мы привыкли объяснять изменение политической обстановки изменением в соотношении классов и борьбой между ними. А у Троцкого всё диалектическое взаимодействие происходит между “мировой обстановкой” и мозгами тех, кто руководит ИККИ и ЦК ВКП. Троцкий упрекает ЦК в том, что “официальная фракция в 1923 г. отбрасывала классовые критерии, оперируя такими понятиями, как крестьянство вообще”. Упрёк правильный. Но что же сказать о самом Троцком, у которого тоже под “международным углом зрения” исчезло даже “крестьянство вообще”, даже пролетариат, у которого во всей главе, называющейся “политика 1923–26 гг.”, говорится лишь в одном месте о “давлении новых классовых прослоек, формировавшихся на основе НЭПа, связывавшихся с государственным аппаратом, желавших, чтобы им не мешали подниматься вверх и не освещавшихся ленинским фонарём”?

[…] Диалектика классовой борьбы выпала у Троцкого. Но тогда и вся “диалектика” Троцкого – не марксистская диалектика, хотя бы в его рассуждениях через каждые два слова повторялось “международный”.

Что современное хозяйство далеко переросло национальные рамки, что оно стало уже мировым хозяйством – этого не станет отрицать ни один из идеологов буржуазии. Никому не придёт в голову отрицать и того, что благодаря этому политическая обстановка в каждой стране теснейшим образом связана с политической обстановкой в других странах. Но от этих общих мест марксизм и отличается тем, что с его точки зрения экономика определяет политическую обстановку не непосредственно, а через борьбу классов.

Классовая борьба пролетариата есть прежде всего борьба против своей буржуазии. Вытекает это из того простого обстоятельства, что буржуазия не создала и не может создать мирового государства, что государство – это оружие классового господства буржуазии – есть национальное государство. В этом смысле, если угодно, классовая борьба есть “национально-ограниченная” борьба.

[…] Только тот, кто в погоне за “международностью” позабыл азбуку революции, мог бы упрекнуть нас за напоминание этой азбучной истины “в отходе от международной точки зрения” или в “сталинизме навыворот”. Против своей буржуазии борется пролетариат не одной страны, а каждой страны. А так как основы эксплуатации пролетариата буржуазией во всех странах одинаковы, так как одинаковы в основных чертах и формы господства буржуазии во всех странах, то опыт борьбы пролетариата каждой страны является международным опытом. Далее, ставя своей задачей уничтожение противоречия между общественным характером производства и частной собственностью на средства производства, пролетариат в ходе разрешения этой задачи неизбежно должен уничтожить и второе противоречие – между мировым характером производства и национально-государственной организацией его частей. Кроме того, хозяйство если не всех стран, то по крайней мере целых групп стран (например, европейских) настолько тесно переплетено между собой, что победа пролетариата в одной стране не может не вызвать глубочайших пертурбаций в хозяйстве соседних стран, пертурбаций, которые резко ускоряют в них наступление революционной ситуации. “Национально-ограниченная” (благодаря национальной разграниченности структуры мирового хозяйства) борьба пролетариата неизбежно и очень быстро перерастает национальные рамки, ломает государственные границы и может получить своё завершение – построение социализма – лишь в мировом масштабе.

Всё это азбука. Но из этой азбуки следует, что, пока ещё остаётся классовая структура общества, пока остаётся вместе с тем и разделение мирового хозяйства на национально-государственные части, до тех пор нельзя говорить, как это делает Троцкий, что “внутреннее развитие СССР (или какой-либо другой страны) полностью отражает международную обстановку”. Не говоря уже о полной расплывчатости такого понятия, как “международная обстановка”, совершенно ясно, что политическое развитие отдельной страны определяется “международной обстановкой” (а не отражает её) не непосредственно, а через изменения соотношения классовых сил, через борьбу классов в этой стране. Наша экономика не есть изолированная экономика. Она есть часть мирового хозяйства, она выполняет в мировом хозяйстве определённую роль. Изменения в мировой экономике изменяют и эту роль, изменяют и создающееся на основе её соотношение классов. Но политическая ситуация у нас, политика СССР определяется этим соотношением классов у нас.

[…] Скучно разжёвывать эти азбучные истины. Но что же поделаешь, если “отражение международной обстановки на внутреннем развитии СССР” по Троцкому состоит в том, что поражение германской революции “отразилось” на Бухарине, Сталине и других “разочарованием” в мировой революции, что под влиянием этого разочарования они создали теорию социализма в одной стране, не подумали о соотношении темпа нашего развития с темпом развития мирового, упустили темп и т. д. Что поделаешь, когда под видом “подлинно-ленинской”, “международной” точки зрения преподносится написанная гладкими фразами болтовня о международности?

Каков однако объективный смысл этой болтовни? Он заключается в том, что за “тонким” анализом того, “как оседает в головах авангарда или авангарда авангарда” (письмо 9/V) пресловутая “международная обстановка”, “забывают” проанализировать, как отражается в головах этого “авангарда” идеология наших “национально-ограниченных” классов, чьи интересы выражают “ошибочные” теории этого авангарда.

[…] его “международная” точка зрения есть лишь благовидное прикрытие для его центристской политики, которая усиленно старается изобразить оппортунистов как заблуждающихся революционеров, в то время как на самом деле они являются ренегатами коммунизма и предателями революции. С такой международной точкой зрения мы, разумеется, не можем иметь ничего общего.

[…] Большевистская партия выковывалась в борьбе не только с откровенно правыми – с “экономистами” и “ликвидаторами”, но и всякого рода центристами, со всеми их оттенками. Иначе и быть не могло: только благодаря центристам откровенно правые могли в глухое время реакции вербовать себе сторонников среди рабочих, только левые фразы центристов могли сбивать с толку – иногда и надолго – честных и преданных революционеров.

Роль такого центриста играет сейчас Троцкий».

Июнь – июль 2025 г.

1. - Дуне (Иванов) Э. Демократический централизм // Архив Троцкого. Под ред. Ю. Г. Фельштинского. Харьков: Око, 2001. Т. II. С. 391. ↑

2. - Там же. ↑

3. - Там же. С. 392. ↑

4. - Там же. С. 392–393. ↑

5. - Там же. С. 392. ↑

6. - Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Лев Троцкий. Книга третья. Оппозиционер. 1923–1929 гг. М.: Центрполиграф, 2013. С. 191. ↑

7. - Ярославский Е. М. Мёртвые шагают быстро // За последней чертой. Троцкистская оппозиция после XV съезда. М; Л.: Государственное издательство, 1930. С. 159. ↑

8. - Дойчер И. Троцкий в изгнании. М.: Политиздат, 1991. С. 14. ↑

9. - Письмо Х. Г. Раковского о причинах перерождения партии и государственного аппарата // “Преданная революция” сегодня. М., 1992. С. 55. ↑