Contents

• ФИНАНСОВАЯ РЕПРЕССИЯ
• Приложение 2
• Диалектическое противоречие капиталистической системы
• Экономическое содержание борьбы фракций буржуазии США

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ОБЗОР: АПРЕЛЬ 2026

Пока в новостях говорят о скорой стабилизации, система переживает глубокий структурный кризис: рынки переполнены необеспеченными долгами, новые технологии лишают часть старых отраслей прежней прибыли и создают новые высокие прибыли для других, а государства ожидаемо втягиваются в войны за ресурсы. Мало поставить диагноз современному капитализму; следует понять, почему рабочее движение сейчас так слабо и разобщено, и, главное, с чего коммунистам нужно начинать практическую работу уже сегодня, чтобы организовать людей к грядущим социальным потрясениям, а не ограничится пассивным ожиданием стихийных бунтов.

Господствующая буржуазия и её официальные сикофанты от экономики вновь тешат себя иллюзиями. Пережив инфляционные шоки начала десятилетия и приспособившись к перекройке глобальных логистических артерий, мир капитала торопится провозгласить наступление новой эры стабилизации. Однако за блестящим фасадом бьющих рекорды биржевых индексов скрывается глубочайшее обострение всех органических противоречий капиталистического способа производства. Современная картина мира определяется не дипломатическими манёврами в Женеве и не мнимой борьбой “демократий против автократий”, как уверяют филистеры из либеральной прессы. Миром неумолимо движет неравномерное материальное развитие производительных сил, которые переросли узкие рамки частнособственнических отношений.

Астрономический глобальный долг, в 2024 году переваливший за отметку в 315 трлн долларов (более 330 % мирового ВВП), уже физически невозможно обслуживать без перманентного обесценивания валют. Гигантские долговые пузыри лопаются один за другим, обнажая истинную природу фиктивного капитала. Если вчера мы наблюдали крах китайского гиганта Evergrande, то сегодня эпицентр долгового землетрясения сместился в сердце западного капитализма. Кризис коммерческой недвижимости в США (CRE), где триллионы долларов заморожены в пустующих офисных башнях, уже привёл к серии банкротств региональных банков (от Silicon Valley Bank до проблем New York Community Bancorp). Это не просто “коррекция рынка” – это классический момент, когда фиктивный капитал (кредиты, выданные под ожидание будущей, но так и не созданной, прибавочной стоимости) сталкивается с жестокой реальностью материального производства.

В старых центрах накопления, подобных Германии, свирепствует стагфляция. В стране, которая десятилетиями была “промышленным локомотивом” Европы, в 2023 году ВВП сократился на 0,3 %, в 2024 году спад составил по разным подсчётам от 0,2 до 0,5 %, в прошлом году был зафиксирован микроскопический рост на уровне 0,2 %.

Экономическая модель Германии десятилетиями строилась на сочетании дешёвых энергоносителей (преимущественно российских) и высокотехнологичного экспорта. Утрата доступа к дешёвому сырью разрушила рентабельность целых отраслей тяжёлой промышленности. Химический гигант BASF, фундамент немецкой промышленности, закрывает энергоёмкие цеха в Людвигсхафене и переносит миллиардные инвестиции в Китай и США, где энергия дешевле. В 2023–2024 годах BASF остановила производство аммиака, капролактама и ряда удобрений. Однако демонтаж оборудования, реструктуризация площадки и поэтапные увольнения тысяч рабочих растянуты во времени и продолжаются. Это “кровоточащая рана” немецкой экономики, которая всё ещё открыта. В то же самое время в китайском Чжаньцзяне BASF строит гигантский интегрированный химический комплекс (Verbund) стоимостью 10 млрд евро – это крупнейшая инвестиция за всю историю компании. Полное завершение мегапроекта намечено на 2030 год. Одновременно осуществляются инвестиции в расширение американских площадок (в Гейсмаре, штат Луизиана, и других штатах); процесс подпитывается льготами от правительства США (в рамках Закона о снижении инфляции – IRA).

Производство стали, стекла, бумаги и удобрений в Германии сократилось на 15–20 % по сравнению с 2021 годом – последним годом перед вторжением российского империализма на Украину. Символ немецкого капитализма – автопром – переживает исторический кризис перепроизводства и падения нормы прибыли на фоне технологического сдвига. Осенью 2024 года концерн Volkswagen заявил о намерении впервые за свою 87-летнюю историю закрыть заводы на территории самой Германии и уволить десятки тысяч рабочих. Немецкий капитал проигрывает конкурентную войну китайским электромобилям (таким как BYD), которые производятся с меньшими издержками, и пытается компенсировать падение нормы прибыли прямым уничтожением рабочих мест и разрывом коллективных договоров с профсоюзами, а также переводом части мощностей на военное производство.

Немецкая буржуазия отказывается инвестировать средства внутри страны. В условиях высоких издержек внутри Германии и агрессивного американского протекционизма немецкий капитал “голосует ногами”. Наблюдается колоссальный отток прямых инвестиций за рубеж, в то время как внутреннее производство стагнирует.

Хотя пики энергетической инфляции 2022 года пока пройдены, рост цен укоренился и перешёл в “базовую” форму. Продолжают расти цены на продукты питания, услуги и, что наиболее болезненно, аренду жилья. Инфляция выступает как скрытый налог на рабочий класс. За последние несколько лет реальная (очищенная от инфляции) заработная плата немецких рабочих существенно снизилась. Капитал перекладывает издержки структурного кризиса на плечи пролетариата. Стагфляция в Германии – это структурный кризис перенакопления капитала. Немецкий капитал больше не может извлекать достаточную прибавочную стоимость в новых условиях.

Колоссальная кредитная накачка мирового капитализма больше не стимулирует реальный рост, являясь классическим, хрестоматийным симптомом перепроизводства капитала. Ярчайшее проявление этой гангрены сегодня – астрономические объёмы обратного выкупа акций (buybacks). Капитал больше не инвестируется в расширение реального производства в прежних объёмах, так как оно не сулит достаточной нормы прибыли. Он вращается в спекулятивном казино, искусственно раздувая биржевую капитализацию и обогащая финансовую олигархию.

По итогам 2024 года только компании из индекса “S&P 500” потратили на выкуп собственных бумаг рекордные 942,5 млрд долларов. А уже в 2025 году этот спекулятивный психоз пробил исторический потолок: за 12 месяцев (по сентябрь 2025 года включительно) объём байбэков в США перевалил за 1,02 трлн долларов. Эта болезнь пожирает не только американский империализм, но и другие старые центры накопления:

- европейская буржуазия, исторически предпочитавшая выплату дивидендов, включилась в ту же гонку. По итогам 2024 года объём выкупа акций европейскими корпорациями достиг рекордных 182 млрд евро, а доля компаний, сжигающих капитал таким образом, пробила исторический максимум в 43 %.

- японский капитал, десятилетиями сидевший на горах мёртвых наличных из-за стагнации внутреннего рынка, в 2024 финансовом году потратил на выкуп акций около 18,7 трлн иен, а в 2025 году этот показатель взлетел до безумных 24,9 трлн иен (около 200 млрд долларов).

Чтобы осознать масштабы этого ускорения, достаточно взглянуть на историческую динамику. В 1990-е годы объёмы байбэков в США составляли лишь десятки миллиардов долларов в год. В начале 2000-х они с трудом дотягивали до 200–300 млрд долларов. Сегодня же только американский технологический сектор (Information Technology) за одно десятилетие сжёг на выкупе более 2,1 триллиона! Это экспоненциальное ускорение – не признак здоровья экономики, а математическое доказательство её загнивания. Огромные массы прибавочной стоимости изымаются из реального сектора.

Карл Маркс гениально предвосхитил эту стадию развития капитализма, на которой избыточный капитал устремляется в финансовые махинации:

«Перепроизводство капитала никогда не означает чего-либо иного, кроме перепроизводства средств производства, – средств труда и жизненных средств, – которые могут функционировать как капитал, т. е. могут применяться для эксплуатации труда при данной степени эксплуатации; падение же этой степени эксплуатации ниже определённого пункта вызывает нарушения капиталистического процесса производства, приостановку его, кризисы, разрушение капитала. Нет никакого противоречия в том, что такое перепроизводство капитала сопровождается более или менее значительным относительным перенаселением. Те самые обстоятельства, которые повысили производительную силу труда, увеличили массу товарных продуктов, расширили рынки, ускорили накопление капитала как по массе, так и по стоимости и понизили норму прибыли, – эти же самые обстоятельства создали и постоянно создают относительное перенаселение, перенаселение рабочих, которые не применяются избыточным капиталом вследствие низкой степени эксплуатации труда, при которой они только и могли бы найти применение, или, по крайней мере, вследствие низкой нормы прибыли, которую они приносили бы при данной степени эксплуатации.

Если капитал вывозится за границу, то это происходит не потому, что он абсолютно не мог бы найти применения внутри страны. Это происходит потому, что за границей он может быть помещён при более высокой норме прибыли» (К. Маркс, “Капитал”, том III, гл. 15).

И далее, анализируя фиктивный капитал и кредитную систему, Маркс подчёркивает неизбежность превращения этого процесса в чистую спекуляцию на фоне падения прибыльности:

«Если кредит оказывается главным рычагом перепроизводства и чрезмерной спекуляции в торговле, то лишь потому, что процесс воспроизводства, эластичный по своей природе, форсируется здесь до крайних пределов, и именно потому форсируется, что значительная часть общественного капитала применяется не-собственниками его, пускающимися в силу этого в предпринимательскую деятельность совсем по-иному, чем собственник, который, поскольку он функционирует сам, боязливо взвешивает ограниченные возможности своего частного капитала. Это только свидетельствует о том, что основанное на противоречивом характере капиталистического производства возрастание стоимости капитала допускает действительное, свободное развитие лишь до известного предела и, следовательно, в действительности создаёт для производства имманентные оковы и пределы, постоянно прерываемые кредитом). Поэтому кредит ускоряет развитие материальных производительных сил и создание мирового рынка, доведение которых как материальных основ новой формы производства до известной высокой степени развития и составляет историческую задачу капиталистического способа производства. Вместе с тем кредит ускоряет насильственные взрывы этого противоречия, кризисы, и тем самым усиливает элементы разложения старого способа производства.

Присущий кредитной системе двойственный характер: с одной стороны, развивать движущую силу капиталистического производства, обогащение на эксплуатации чужого труда, в систему чистейшего и колоссальнейшего азарта и мошенничества и всё более сокращать число тех немногих, которые эксплуатируют общественное богатство; а с другой – составлять переходную форму к новому способу производства» (К. Маркс, “Капитал”, том III, гл. 27).

Именно эта необходимость “уничтожить”, или обесценить часть накопленного капитала, чтобы спасти оставшуюся, является экономическим базисом войн. Исторические параллели напрашиваются сами собой. Как и накануне мировых боен 1914 и 1939 годов, базис нынешнего кризиса кроется в исчерпании рынков сбыта и объективной необходимости их насильственного передела. Вновь монополии скалят зубы в борьбе за сырьё, а буржуазия раздувает шовинизм и запускает маховик милитаризации. Беспрецедентная степень глобализации делает невозможной локализацию конфликтов, а страх перед ядерным уничтожением заставляет империалистов вести войну через изнурительные прокси-войны, экономический терроризм и кибератаки.

Апологеты “политического реализма” тешат себя надеждой, что доктрина “взаимного гарантированного уничтожения” (MAD) навсегда удержит империалистических хищников от прямого столкновения. Однако марксистский анализ показывает: наличие ядерного оружия меняет лишь форму империалистической бойни, но не отменяет её базисных экономических причин. Страх перед ядерным апокалипсисом используется капиталом для легитимации гибридных конфликтов, но обострение кризиса неумолимо размывает “красные линии”. Никакое оружие само по себе не способно отменить законы движения капитала.

Стержнем, вокруг которого закручивается эта спираль противоречий, выступает колоссальный технологический сдвиг – развитие искусственного интеллекта (ИИ) и “зелёной” энергетики. Здесь во весь рост встаёт фундаментальный закон капитализма, открытый Марксом, – тенденция нормы прибыли к понижению. Суть его в том, что в погоне за конкурентным преимуществом капиталист вынужден увеличивать долю машин, станков, серверов (постоянный капитал) по отношению к живому труду рабочих (переменный капитал). Но так как новую стоимость создаёт только живой труд, то по мере механизации, автоматизации и роботизации производства норма прибыли на весь вложенный капитал неумолимо падает.

Сегодня мы видим этот процесс в самой уродливой форме в технологическом секторе. “Пузырь ИИ” требует от монополий колоссальных капитальных затрат: сотни миллиардов долларов вливаются в строительство дата-центров. При этом, чтобы хоть как-то удержать норму прибыли от падения, корпорации проводят жесточайшие массовые сокращения. Замещая живой труд алгоритмами, капитал сокращает саму базу для эксплуатации. Производство электромобилей (EV) демонстрирует ту же тенденцию: гигантские инвестиции в робототехнику приводят к ценовым войнам и отрицательной рентабельности. Буржуазия ни одного государства не является единой. Война за новые технологии – это ещё и ожесточённая внутренняя схватка: например, между старым промышленным капиталом и новыми цифровыми монополиями за распределение государственных субсидий.

В этом заключается высшее, смертельное противоречие капитала, предвиденное Марксом в “Экономических рукописях 1857–1859 годов”:

«Сам капитал представляет собой совершающее процесс противоречие, состоящее в том, что он, с одной стороны, стремится свести рабочее время к минимуму, а, с другой стороны, делает рабочее время единственной мерой и источником богатства. Поэтому капитал сокращает рабочее время в форме необходимого рабочего времени, с тем чтобы увеличивать его в форме избыточного рабочего времени; поэтому капитал во всё возрастающей степени делает избыточное рабочее время условием – вопросом жизни и смерти – для необходимого рабочего времени. С одной стороны, капитал вызывает к жизни все силы науки и природы, точно так же как и силы общественной комбинации и социального общения, – для того чтобы созидание богатства сделать независимым (относительно) от затраченного на это созидание рабочего времени. С другой стороны, капитал хочет эти созданные таким путём колоссальные общественные силы измерять рабочим временем и втиснуть их в пределы, необходимые для того, чтобы уже созданную стоимость сохранить в качестве стоимости. Производительные силы и общественные отношения – и те и другие являются различными сторонами развития общественного индивида – представляются капиталу лишь средством и служат ему лишь средством для того, чтобы производить на своей ограниченной основе. Но в действительности они представляют собой материальные условия для того, чтобы взорвать эту основу.

“Нация по-настоящему богата лишь тогда, когда вместо 12 часов работают 6 часов. Богатство” (реальное богатство) “представляет собой не распоряжение прибавочным рабочим временем, а такое время, которым можно свободно располагать за пределами времени, затрачиваемого на непосредственное производство, – свободное время для каждого индивида и всего общества” [“The Source and Remedy of the National Difficulties”. London, 1821, стр. 6]».

Искусственный интеллект объективно создаёт материальную базу для общества абсолютного изобилия. Но чтобы выжить, капитализм искусственно конструирует дефицит: монополизирует алгоритмы патентами и развязывает торговые войны. Более того, переход к “зелёной” экономике отнюдь не снижает роль традиционной энергетики. Традиционные нефтегазовые монополии используют глобальную нестабильность, чтобы выбивать из государств новые субсидии под предлогом “энергетической безопасности”. В то же время “зелёный” капитал лоббирует экологические квоты, разоряющие конкурентов. Эта грызня фракций буржуазии в конечном итоге оплачивается пролетариатом через рост тарифов.

Эта технологическая революция до предела обостряет империалистическую грызню. Американский империализм перешёл к грубому протекционизму. Но и здесь ярко проявляется глубочайший раскол национальной буржуазии. Сводить современный раскол американского капитала исключительно к примитивной дихотомии “глобалисты-финансисты” против “патриотов-промышленников” – значит пользоваться оптикой конца XX века. Сегодня линия разлома проходит не столько между секторами, сколько внутри самих глобальных цепочек создания стоимости, и определяется тем, на каком этапе этих цепочек находится конкретная корпорация. Американский капитализм столкнулся с фундаментальным противоречием: логика максимизации прибыли (требующая дешёвой рабочей силы и открытых рынков, прежде всего в Азии) вступила в прямой конфликт с логикой удержания международной и военной гегемонии (требующей контроля над технологиями и “реиндустриализации”). “Доктрина Трампа” является инструментом этой фракции для извлечения прибавочной стоимости. Разрыв торговых цепочек с Азией превращает Латинскую Америку в гигантскую макиладору. Это ярко проявляется в беспрецедентном политическом давлении Вашингтона на Перу с целью ограничения китайского контроля над новым глубоководным мегапортом Чанкай, а также в дипломатическом шантаже Бразилии и Аргентины, направленном на выдавливание корпорации Huawei из сектора сетей 5G. В самих же США пресловутая антимигрантская истерия служит для создания бесправной резервной армии труда.

Центр тяжести мировой экономики сместился в Азию. Китай, задыхаясь от колоссального избытка накопленного капитала, перешёл к классической стадии империализма – агрессивному экспорту капитала. Китайская буржуазия (раздираемая борьбой между экспортно-ориентированным капиталом побережья и внутренним партийно-государственным сектором) вынуждена агрессивно расширяться вовне. Выстраивание альтернативных финансовых систем делает столкновение американского и китайского капиталов главным стержнем современных конфликтов.

Анализ текущего момента немыслим без учёта новых империалистических хищников, таких как Индии, Турции, Бразилии, Саудовской Аравии. Ошибочно рассматривать их как пассивные объекты. Пользуясь кризисом старой гегемонии, они перешли к торгу. Турецкий капитал проникает в Африку, индийский и саудовский выстраивают свои зоны влияния. Рост их амбиций делает систему противоречий ещё более взрывоопасной.

Европа, отрезанная от дешёвого сырья, спасает остатки промышленности накачкой ВПК. США для Европы – не гарант безопасности, а конкурент. Эти противоречия порождают парадокс: транснациональный европейский капитал и евробюрократия требуют унифицированного ВПК, в то время как национальная буржуазия сопротивляется. Германский индустриальный капитал саботирует разрыв с Китаем, а европейский аграрный капитал, разоряемый экологическими квотами Брюсселя, спонсирует правый популизм.

Российский империализм пытается выстроить связи с Глобальным Югом. Чтобы не оказаться в удушающих объятиях Китая, Кремль активно играет на расколе мирового капитала, выстраивая связи с Индией, арабскими монархиями и странами Африки. Внутри страны сырьевые олигархи тайно желают возврата к западным рынкам, пока ВПК и силовики делят сверхприбыли от военной экономики.

Нигде этот кровавый клубок не проступает так ярко, как на Большом Среднем Востоке. Заявления о борьбе с “терроризмом” – лишь идеологический фиговый листок. В реальности это попытка американо-израильского капитала переформатировать транспортные коридоры (проект IMEC) и обеспечить контроль над энергоносителями. Для американо-израильского капитала удар по Ирану решает важнейшую задачу – физическое уничтожение независимого центра силы, способного блокировать Ормузский пролив, и разрушение китайско-российских логистических сетей. Индия хочет спасти свои инвестиции в иранский порт Чабахар, а Турция – ослабить Тегеран как своего главного конкурента.

Более того, внешняя агрессия – это всегда попытка разрешить внутренний классовый антагонизм. Накануне войны израильское общество сотрясали колоссальные кризисы. Под предлогом “экзистенциальной” угрозы был мгновенно установлен режим “классового мира”, а гнев пролетариата канализирован в русло шовинизма. Израильский капитал под шумок физически зачищает палестинские территории, освобождая земли для спекуляций недвижимостью и добычи газа. В Иране война стала спасением для военно-клерикальной буржуазии (Корпуса стражей исламской революции), которая находилась на грани краха под ударами забастовок нефтяников и учителей. Режим ввёл военное положение и использует угрозу извне, чтобы объявлять любого бастующего рабочего “иностранным агентом” и отправлять на виселицу.

Новые рубежи накопления пролегают даже в Арктике. Под льдами Гренландии скрываются колоссальные запасы редкоземельных металлов. Однако для технологических гигантов Гренландия представляет собой ещё и идеальный географический “радиатор” с дешёвой геотермальной энергией – критически важный субстрат для размещения гигантских дата-центров, охлаждаемых арктическим воздухом.

Повсюду буржуазия ведёт тотальное наступление на пролетариат. Мы видим повышение пенсионного возраста в странах развитого капитализма, уничтожение классических трудовых гарантий через насаждение “гиг-экономики” и фактическое сворачивание права на забастовку. Капитал виртуозно стравливает рабочих, внушая им, что враг – за границей. Но объективные материальные условия – инфляция, стагнация зарплат и гнёт кредитов – неумолимо сбрасывают эту пелену. Вспышки забастовок на складах логистических гигантов и в среде “цифровых” работников уже начались.

Но видеть за этим картину грядущих в ближайшем будущем победоносных классовых битв пролетариата – значит тешить себя иллюзиями. Марксистский подход требует безжалостно трезвой оценки текущего состояния самого рабочего класса. Мы наблюдаем вопиющий исторический парадокс: объективные материальные предпосылки для краха капитализма перезрели, однако субъективный фактор – классовое сознание, организованность масс и наличие революционной партии – находится на нижайшем уровне за последние сто лет.

Забастовочная борьба в мировом масштабе раздроблена и носит преимущественно оборонительный характер. Рабочий класс заражён социальной пассивностью и национализмом. Мировой коммунистической партии пролетариата не существует, а подлинные коммунистические организации представляют собой крошечные, разобщённые кружки, оторванные от широких масс.

Этой тяжёлой картине есть строгие политэкономическое и историческое объяснения. Нынешняя слабость рабочего движения – не случайность и не результат “глупости” пролетарских масс, а закономерное следствие развития капитализма в последние десятилетия.

На протяжении десятилетий буржуазия империалистических центров (США, Европы, отчасти Японии) использовала сверхприбыли для создания мощной “рабочей аристократии” и системы социального обеспечения (welfare state). Этот материальный подкуп породил иллюзию, что капитализм можно “улучшать” мирным путём, и превратил профсоюзы в бюрократический придаток буржуазного государства, чья главная цель – гасить, а не разжигать классовую борьбу.

Переход к платформенной “гиг-экономике” превратил часть наёмных рабочих в изолированных “самозанятых” курьеров, фрилансеров или операторов колл-центров, которым объективно сложнее осознать общность своих интересов.

Кроме того, рабочий класс до сих пор не оправился от катастроф XX века. Поражение революционной волны 1917–1921 годов, превращение партий Коминтерна в социал-демократические механизмы системной оппозиции – всё это дискредитировало саму идею борьбы за коммунизм в глазах масс. Буржуазная идеология успешно навязала тезис о том, что любая попытка свергнуть капитал неизбежно ведёт к ГУЛАГу.

Даёт ли эта констатация фактов повод для исторического пессимизма и капитуляции? Ни в коем случае. Марксизм учит диалектике: условия, породившие пассивность пролетариата, сегодня уничтожаются самим же капиталом.

Во-первых, структурный кризис и падение нормы прибыли больше не позволяют буржуазии оплачивать “классовый мир”. Капитал вынужден безжалостно резать социальные бюджеты, повышать пенсионный возраст и снижать реальные зарплаты через инфляцию. Экономическая база реформизма и профсоюзной бюрократии сгорает в топке милитаризации.

Во-вторых, внедрение искусственного интеллекта и автоматизации ведёт к стремительной пролетаризации тех слоёв, которые вчера считали себя “средним классом” (инженеры, программисты, офисные служащие). Они лишаются своих привилегий и выбрасываются на рынок труда на общих основаниях, пополняя ряды объективных могильщиков капитала.

По мере того, как жизнь миллионов будет становиться невыносимой, стихийная классовая борьба будет нарастать. Однако сами по себе спонтанные бунты не ведут к победе. Чтобы экономическая борьба переросла в революционную борьбу против частной собственности и государства, необходимо привнесение в неё научного коммунистического сознания.

Именно здесь формулируются жесточайшие, практические задачи для современного марксистского авангарда. В текущих неблагоприятных условиях авангард обязан решительно отмежеваться от всевозможных форм реформизма. Следует вести беспощадную теоретическую борьбу против современного социального шовинизма (тех “левых”, которые поддерживают “свой” империализм, “свою” промышленность), против иллюзий “многополярного мира” (поддержки одних хищников против других) и против соглашательского парламентаризма.

Период отлива рабочего движения – это время ковки теоретического и организационного ядра. Марксисты должны изучать современный капитализм, обучать дисциплинированные в классовой борьбе кадры.

Авангард не имеет права отсиживаться в академических кружках. Его задача – привносить коммунистическое сознание в любые, даже самые низовые проявления классовой борьбы, терпеливо объясняя рабочим ограниченность чисто экономических требований и переводя их гнев на капиталистическую систему в целом.

Поскольку капитал глобализован как никогда, антикапиталистическая революция может быть только мировой. Марксисты разных стран должны уже сейчас устанавливать связи, обмениваться опытом и вырабатывать единую тактику, готовя фундамент для создания нового, подлинно революционного Коммунистического Интернационала.

Эпоха мнимого “мира” и стабильности окончена. Капитализм вступает в полосу грандиозных потрясений, войн и кризисов. И хотя сегодня пролетариат кажется раздробленным и слабым, именно эти чудовищные кризисы могут стать той кузницей, работая в которой, марксистский авангард будет ковать революционное сознание пролетариата. При этом не стоит забывать, что революционная марксистская партия – это не пожарная команда, которая сидит в депо в ожидании, когда вспыхнет “стихийный бунт”. Авангард не имеет права просто “быть готовым к моменту”. Он должен сам организовывать это классовое движение каждый день: через выпуск и распространение печатного органа, участие в любых проявлениях классовой борьбы и политические разоблачения. Между стихией и организацией имеется множество промежуточных ступеней, каждый шаг в направлении более высокого уровня организации является шагом в направлении коммунистической революции.

В то же самое время марксисты должны быть готовыми теоретически и организационно к тому моменту, когда возникнут условия, в которых миллионы рабочих могут прийти в движение. Только партия, вооружённая передовой теорией и слитая с передовым классом, сможет направить стихийный бунт в русло коммунистической революции, целью которой является слом буржуазной государственной машины и установление диктатуры пролетариата – необходимое условие для экспроприации частной собственности и последующего отмирания государства.

Апрель 2026 г.

Приложение 1

ФИНАНСОВАЯ РЕПРЕССИЯ

Если страна (например, Турция или Аргентина) имеет внешний долг, номинированный в долларах США, то обесценивание (девальвация) её национальной валюты по отношению к доллару не помогает, а катастрофически усложняет обслуживание этого долга. Для выплаты тех же сумм в долларах государству и бизнесу требуется собрать гораздо больше обесценившихся местных денег. Поэтому, когда экономисты говорят о том, что глобальный долг невозможно обслуживать без «перманентного обесценивания валют», речь идёт не о падении курсов валют “развивающихся” стран к доллару. Речь идёт об обесценивании самих резервных валют (в первую очередь доллара) по отношению к реальным активам через инфляцию. Этот процесс в экономике называется “финансовой репрессией” (financial repression). Он работает по-разному для двух типов должников:

1. Страны, занимающие в собственной валюте (США, Япония, страны ЕС).

Для этих стран (на которые приходится 2/3 мирового долга) механизм обесценивания – это спасательный круг.

Процесс: государство (через Центробанки) печатает деньги или удерживает процентные ставки ниже реального уровня инфляции.

Результат: покупательная способность доллара (или евро) падает. Хотя номинально США всё ещё должны кредитору условные 100 долларов, реальная ценность этих денег снижается. При этом налоговые поступления государства растут вместе с инфляцией (товары стоят дороже – налоги с продаж и доходов выше).

Итог: государство расплачивается по старым, фиксированным долгам “подешевевшими” деньгами. Долг обесценивается за счёт скрытого налога на тех, кто держит сбережения и облигации в этой валюте.

2. “Развивающиеся” страны, занимающие в долларах.

Для стран, занимающих в иностранной валюте, девальвация их местной валюты – это путь к банкротству. Однако парадоксальным образом глобальная долларовая инфляция (то самое “обесценивание” доллара) может им помочь:

Многие “развивающиеся” страны являются экспортёрами сырья. Цены на нефть, металлы и продовольствие на мировых рынках номинированы в долларах.

Когда доллар обесценивается из-за инфляции, цены на реальные товары растут.

Страна-экспортёр получает больше “подешевевших” долларов за тот же объём экспорта. Этими долларами ей становится проще гасить свой старый долларовый долг.

Цель системы не в том, чтобы обрушить курсы локальных валют, а в том, чтобы поддерживать глобальную инфляцию, которая медленно размывает реальную стоимость накопленного долга. Без этого налоги пришлось бы поднимать до уровней, разрушающих экономику, или массово объявлять дефолты.

Приложение 2

Диалектическое противоречие капиталистической системы

С точки зрения марксистской теории, именно живой труд является единственным источником прибавочной стоимости. Следовательно, вытесняя людей на улицу и заменяя их машинами или алгоритмами, капитал сам уничтожает базу для своей прибыли в долгосрочной перспективе.

Происходящий в мировой экономике процесс сокращения рабочей силы – не логическая ошибка теории, а реальное, объективное диалектическое противоречие самой экономической системы. Чтобы понять, почему корпорации с маниакальным упорством продолжают массовые сокращения, усугубляя долгосрочную проблему, нужно разделить логику отдельной корпорации (микроуровень) и логику всей системы (макроуровень), а также учесть так называемые “контртенденции”.

Вот конкретное объяснение того, как разрешается это противоречие на практике:

Тенденция нормы прибыли к понижению – это макроэкономический, системный закон. Но отдельный капиталист (или совет директоров корпорации) не мыслит категориями всей макроэкономики. Они мыслят категориями своего квартального отчёта и конкуренции.

Когда корпорация увольняет 10 тысяч человек и внедряет, например, ИИ или новую производственную линию, она резко снижает свои индивидуальные издержки. На коротком отрезке времени цены на их продукцию на рынке ещё определяются старыми, более высокими средними издержками отрасли. В результате эта конкретная корпорация получает избыточную прибавочную стоимость (добавочную прибыль). Для неё норма прибыли в моменте растёт.

Противоречие срабатывает позже: когда конкуренты делают то же самое (увольняют людей и ставят машины), товары дешевеют, добавочная прибыль исчезает, и средняя норма прибыли по отрасли падает на новый, более низкий уровень. То есть массовые сокращения – это попытка отдельной компании спастись за счёт других, что в итоге тянет на дно всех.

Массовые сокращения почти никогда не означают пропорционального снижения объёмов производства. Когда корпорация увольняет 20 % штата, оставшимся 80 % обычно говорят: «Теперь вы будете выполнять работу уволенных коллег, иначе окажетесь на улице вместе с ними».

В терминах марксистской теории это означает резкий рост нормы прибавочной стоимости. Хотя общая масса переменного капитала (v, то есть фонд оплаты труда) снизилась, оставшиеся рабочие создают больше прибавочной стоимости (m) в единицу времени за счёт стресса, переработок и страха потери рабочего места. Этот резкий скачок эксплуатации временно перекрывает эффект от роста органического строения капитала (c/v) и тормозит падение нормы прибыли.

Массовые увольнения создают на рынке труда избыток предложения – так называемую резервную армию труда (безработных). Наличие огромной очереди “за забором” позволяет корпорациям не только не повышать, но и реально снижать заработные платы оставшимся сотрудникам (или нанимать новых на худших условиях). Это удешевляет переменный капитал (v) и позволяет корпорации забирать себе ещё большую долю произведённого продукта.

В конечном итоге акционеры корпораций не питаются процентами, они питаются абсолютными деньгами.

Даже если норма прибыли (доходность на вложенный капитал) неотвратимо падает, скажем, с 15 до 5 %, но при этом корпорация захватывает новые рынки и укрупняется, общая масса прибыли может расти. 5 % от капитализации в $1 трлн – это больше, чем 15 % от $10 млрд. Ради сохранения этой абсолютной массы прибыли в условиях сжимающихся рынков корпорации готовы идти на любые сокращения.

Действия, которые абсолютно рациональны и спасительны для отдельной корпорации здесь и сейчас (уволить людей → сократить издержки → показать прибыль акционерам), являются абсолютно иррациональными для глобальной экономики в долгосрочной перспективе (сокращение числа рабочих → падение совокупного спроса → снижение массы прибавочной стоимости → кризис перепроизводства и падение нормы прибыли).

Именно поэтому корпорации не могут остановиться: конкуренция заставляет их пилить сук, на котором они сидят, потому что тот, кто перестанет пилить, сорвётся вниз первым.

Приложение 3

Экономическое содержание борьбы фракций буржуазии США

Чтобы лучше понять ситуацию, рассмотрим пять ключевых фракций капитала США, их интересы и конкретные примеры.

1. Транснациональный технологический сектор (Big Tech)

Это самая противоречивая фракция. С одной стороны, она производит высокотехнологичный товар, с другой – абсолютно зависит от глобального разделения труда. Она заинтересована в свободном доступе к рынкам сбыта (включая Китай) и глобальным производственным мощностям (Тайвань, сборка в КНР).

Но сам сектор расколот. Компании типа Apple (fabless – без собственных фабрик) максимально противятся торговым войнам. Введение тарифов на китайский импорт бьёт по их маржинальности напрямую, так как перенести гигантские сборочные кластеры из Китая (Foxconn) в США или даже в Индию быстро и дёшево невозможно. Компании типа Nvidia (дизайн чипов) отчаянно лоббируют смягчение экспортных ограничений. Запрет на продажу топовых чипов в Китай лишает их огромного куска рынка, и они прямо заявляют правительству, что это наносит ущерб американскому доминированию в сфере ИИ. Компании типа Intel (имеющие фабрики) напротив, выигрывают от протекционизма. Они активно поддержали Закон о чипах (CHIPS Act), получив десятки миллиардов долларов субсидий от государства на строительство заводов внутри США, чтобы конкурировать с тайваньской TSMC.

2. Импортозависимый ритейл и сфера услуг

Это сектор (Walmart, Amazon, Target, Nike), который десятилетиями выигрывал от вывода американских производств в страны нового капитализма. Он заинтересован в сохранении нулевых тарифов на ширпотреб, электронику и одежду. Для этой фракции буржуазии “тарифы на китайские товары” – это не защита национального производителя (которого часто просто не существует в природе), а прямой налог на их американского потребителя, что ведёт к падению их нормы прибыли и сжатию потребительского спроса. Они выступают резко против изоляционизма.

3. Экспортно-ориентированный агропромышленный комплекс

Исторически консервативный сектор, который парадоксальным образом оказался в заложниках у протекционистской политики. Он заинтересован в свободном доступе на азиатские (в первую очередь китайские) рынки. Когда фракция тяжёлой промышленности продавливает тарифы на китайскую сталь, Китай отвечает симметрично – бьёт по американским фермерам, отказываясь закупать сою. Этот сектор ненавидит протекционизм, так как он разрушает их рынки сбыта, выстраивавшиеся десятилетиями (в итоге администрации Трампа пришлось выделять около 28 млрд долларов экстренных субсидий фермерам, чтобы спасти их от банкротства из-за его же торговой войны).

4. Внутренняя тяжёлая промышленность и энергетика

Это тот самый старый капитал (металлурги (U.S. Steel), производители алюминия, традиционный автопром (Ford, GM)), который толкает правительство к жёсткому протекционизму и тарифным войнам. Он заинтересован в защите внутреннего рынка от более дешёвого импорта (субсидированного китайского или европейского), а также в государственных инфраструктурных заказах. Компании этого сектора не могут конкурировать с китайскими электромобилями (EV) или сталью ни по цене, ни зачастую по технологиям батарей. Именно эта фракция пролоббировала сохранение “трамповских” пошлин при Байдене и продавила 100 % заградительные пошлины на китайские электромобили в 2024 году. Без государственного протекционизма эти корпорации ждёт смерть.

5. Финансовый капитал (Уолл-стрит и инвестфонды)

Этот сектор выступает за глобализацию, но и здесь есть глубокий нюанс. Он заинтересован в свободном движении капитала в любую точку планеты, где норма прибыли выше. Долгое время сектор был главным лоббистом интеграции Китая в мировую экономику. Однако сегодня он оказался между молотом и наковальней. С одной стороны, финансисты хотят инвестировать в растущие китайские технологические компании. С другой – американское государство (через SEC и Минфин) насильно заставляет их проводить de-risking (снижение рисков) и выводить капиталы из китайских активов под угрозой санкций или потери доступа к государственным контрактам США.

Факт того, что американское государство начало действовать относительно автономно от интересов отдельных фракций капитала обусловлен теми изменениями, которые наблюдаются в мировой экономике. Именно это обостряет борьбу между фракциями.

Политическая верхушка США (как республиканцы, так и демократы) осознали: если оставить всё на откуп чистому рынку (где побеждает тот транснациональный сектор, которому выгодна глобализация), то США окончательно утратят промышленную базу, способность производить оружие, передовые чипы и критически важные материалы. А без этого нечем подкреплять статус мирового гегемона и силу самого доллара. Поэтому американский империализм перешёл к протекционизму не от хорошей жизни, а как к экстренной мере спасения базиса. Государство сейчас буквально заставляет транснациональные корпорации субсидировать национальную безопасность (через отказ от прибыльных рынков, разрыв дешёвых логистических цепочек и перенос заводов обратно “домой”, где рабочая сила дороже). Естественно, те фракции капитала, которые несут убытки от этой перестройки, отчаянно сопротивляются, что и выражается в политическом хаосе и поляризации в Вашингтоне.

1. - Структура долга на первый квартал 2024 года (по данным Global Debt Monitor – регулярного отчёта Института международных финансов):

   “Развитые” рынки (сюда входят США, Япония, страны Европы): ~$209,7 трлн (около 2/3 от всего долга). Здесь долг растёт преимущественно за счёт правительственных заимствований.

   “Развивающиеся” рынки (основные драйверы роста – Китай, Индия и Мексика): ~$105,4 трлн. За последнее десятилетие долг вырос более чем в два раза (на $55 трлн).

   По секторам экономики:

   Нефинансовые корпорации (реальный бизнес): ~$94,1 трлн. Самый закредитованный сегмент, особенно в “развивающихся” странах.

   Правительства (госдолг): ~$91,4 трлн. Именно этот сектор рос быстрее всего в последние годы из-за финансирования программ поддержки во время пандемии и роста расходов на оборону.

   Финансовый сектор (банки, фонды): ~$70,4 трлн.

   Домохозяйства (ипотеки, кредитные карты, студенческие ссуды): ~$59,1 трлн.

   Мировая экономика действительно оказалась в узком коридоре. Жёсткая монетарная политика и высокие ставки (попытка победить инфляцию) делают обслуживание этих 315 триллионов математически невозможным в долгосрочной перспективе, поэтому экономисты сходятся во мнении, что инфляционное обесценивание фиатных денег останется скрытым инструментом управления этим пузырём. ↑

2. - См. приложение 1. ↑

3. - Стагфляция (от “стагнация” + “инфляция”) – это состояние экономики, при котором одновременно происходят три разрушительных процесса: спад производства или нулевой экономический рост (стагнация), непрерывный рост цен (инфляция), рост безработицы и падение реальных доходов населения.

   Для буржуазной экономической науки (в частности, кейнсианства) стагфляция долгое время считалась парадоксом. Классическая логика предполагала, что цены растут только при “перегреве” экономики (когда у людей много денег и они активно покупают), а во время кризиса и спада производства цены должны падать (дефляция). Стагфляция ломает этот механизм и загоняет государственное регулирование в тупик: попытки центральных банков задушить инфляцию высокими процентными ставками окончательно добивают промышленность, а попытки спасти заводы дешёвыми кредитами приводят к гиперинфляции. ↑

4. - Война США и Израиля против Ирана и связанная с нею ситуация вокруг Ормузского пролива может изменить ситуацию. ↑

5. - Маркс К. Капитал. Том третий // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. Соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 280–281. ↑

6. - Там же. С. 484–485. ↑

7. - См. приложение 2. ↑

8. - Маркс К. Критика политической экономии (черновой набросок 1857–1858 годов), октябрь 1857 – май 1858 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. Соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. II. С. 214–215. ↑

9. - См. Приложение 3. ↑