Иран как нервный узел кризиса империализма

Не впервые именно Ближний Восток и именно Иран оказываются в центре столкновения империалистических держав, их борьбы за передел сфер влияния и рынков. Так было накануне первой мировой войны, когда произошёл раздел Ирана между английским и российским империализмами. Так случилось и во время второй мировой бойни, когда шахский режим решил установить отношения с гитлеровской Германией и в итоге вновь оказался оккупирован англо-российским кондоминиумом. Тегеран 1943 года стал одним из символов нового империалистического передела, предвещавшего окончание той бойни.

С тех пор последовал длительный цикл капиталистического развития, значительно изменивший международный состав хищников, их вес и соотношение сил между ними: наряду с державами, способными проецировать свою политику на весь мир, существует сложное переплетение соглашений и столкновений между региональными игроками. Но суть этой борьбы, блестяще вскрытая Лениным более ста лет назад, остаётся: это раздел рынков и сфер влияния между империализмами – бандитами, которые борются между собой за передел рабов, и неважно, кто первым вытащил нож, перейдя к открытому насилию.

Волны иранских протестов

Эта борьба между организованными аппаратами насилия крупного капитала переплетается и сегодня с классовой борьбой – борьбой, которая по группировке фракций этих классов и своему накалу значительно отличается от той, что была в эпоху Ленина. Пролетариат не выступает в виде организованной ведущей силы, которая направляет борьбу требующего мира и земли крестьянства против сплотившегося фронта крупной буржуазии и землевладельцев. И одна из целей марксистского анализа как раз должна заключаться в том, чтобы в любых крупных эпизодах классовой борьбы критиковать идеологии, которые зачастую представляют это противостояние классов и их фракций в виде абстрактного порыва масс, “среднего класса” к абстрактной же свободе и демократии. Это необходимо делать и в случае Ирана, где американо-израильской интервенции предшествовала очередная волна протестов. Очередная потому, что социальное напряжение в этой стране вырывается наружу регулярно, несмотря на различие поводов для каждой из волны выступлений. Например, можно вспомнить о протестах 2009 года – так называемом “Зелёном движении”, требовавшем пересчёта голосов после победы на выборах ультраконсерватора Ахмадинежада; или протестах 2019 года, спровоцированных резким ростом цен на бензин. Есть много других поводов, но марксизм должен идти дальше: от внешних, поверхностных проявлений этой борьбы в лозунгах и требованиях к вскрытию социально-экономического содержания политической борьбы. Этим мы и займёмся в данной статье, критически используя книгу “Всем Иран” российского специалиста Никиты Смагина.

Генезис иранской политической формы

Смагин – либерал, в прошлом сторонник национал-либерала Навального. Это не могло не отразиться на его внешне беспристрастном анализе. Но у его исследования есть ряд преимуществ, и об одном из них можно судить по следующей цитате из его книги: «Пытаясь рассказать что-то об Иране, я частенько слышал в ответ фразу: “да ты же сам себе противоречишь!”. Жизнь сама себе противоречит – так везде. А уж в случае Ирана частота этих противоречий возрастает многократно. Да иранцы вообще частенько сами себе противоречат, скажу я вам! В Иране парадоксальная политическая система, парадоксальное отношение к исламу, парадоксальные законы и мировоззрение. Парадоксы в Иране не просто на каждом шагу, они – системное явление, которое лежит в основе государства и общества, позволяет ему выживать и развиваться». Разумеется, одной такой претензии на диалектический метод недостаточно, но автор действительно пытается ограниченно его применять, что и заставило нас обратить внимание на его труд.

Итак, современная форма иранского государства родилась в результате протестов и свержения режима шаха в 1979 году. Современные либеральные идеологии пытаются представить её как авторитарный, персоналистский режим, который в силу своей природы тяготеет к так называемой новой “оси зла”, состоящей из Китая и России и бросившей вызов якобы прогрессивному Западу. Но даже поверхностное соприкосновение с иранскими политическими реалиями сразу же опровергает эту карикатуру. Слово Смагину: «Едва ли не первая ассоциация с Ираном, которая возникает у непосвящённого, – “там диктатура исламистов”. На самом деле всё сложнее и если отойти от эмоциональных суждений, мы сразу вступаем на территорию нюансов и оговорок: да, но… В 1990-е годы в Иране сложилась уникальная политическая система, где теократия сочеталась с демократией, а неизбираемые институты функционировали параллельно с избираемыми. Регулярно проходили выборы и хотя назвать их по-настоящему свободными сложно, они почти всегда были конкурентными и непредсказуемыми». Невольно буржуазный специалист выдаёт классовую истину, которую пролетариату хорошенько стоит зарубить на носу: вовсе не только в Иране, а везде, где буржуазия вполне утвердилась у власти, она создаёт смесь избираемых и неизбираемых органов власти; и когда речь заходит о жизненно важных интересах крупной буржуазии, о её стратегии, она концентрирует принятие таких решений в органах, независимых от зигзагов переменчивых электоральных интересов. И что должно вскрывать конкретное исследование, так это те особенные формы, в которых политическое господство крупной буржуазии выражается в конкретных условиях каждой из держав.

Поворотным моментом в генезисе современной иранской политической формы стал не непосредственно 1979 год, а 1989-й. Вот как Смагин описывает рождение этой конструкции: «Такая сложносочинённая модель стала порождением “реформы имени Хаменеи – Рафсанджани” в 1989 году […].

[…] в 1989 году легендарный аятолла умер. На тот момент внутренние враги уже были побеждены и репрессированы, а война с Ираком только-только завершилась “боевой ничьёй”: погибли по меньшей мере 500 тысяч человек, пострадали – до миллиона […].

Схватка бульдогов под ковром показала, что самыми влиятельными людьми на момент смерти Хомейни оказались двое: председатель Меджлиса Али Акбар Хашеми Рафсанджани и президент Али Хаменеи. В итоге они и поделили власть: Рафсанджани стал следующим президентом, а Хаменеи – верховным лидером (рахбаром). Не менее важно то, что эти двое ещё и инициировали первую и пока единственную в истории Ирана конституционную реформу. В частности, в результате этой реформы был упразднён пост премьер-министра, а его полномочия фактически переданы президенту страны.

[…] Президент Рафсанджани стал лидером реформистского движения, которое выступило за либерализацию экономической жизни и нормализацию отношений с миром, включая Запад. […] В противовес этому на противоположном полюсе политического спектра начал формироваться блок консерваторов, апеллировавших к “хардкорным” ценностям Исламской революции, включая антизападную риторику и строгое соблюдение религиозных норм. Эта часть политического спектра Ирана консолидировалась вокруг Хаменеи, хотя формально он пытался показать, что не поддерживает ни одну из сил. Верховный лидер до сих пор предпочитает не высказываться в пользу того или иного кандидата на президентских выборах. В то же время намёки в его речах, да и данные в иранских СМИ не оставляют сомнений, на чьей стороне Хаменеи во внутриполитической игре.

В политической борьбе у обоих движений были свои слабости и преимущества. Реформисты пользовались большей поддержкой населения. Их идеи либерализации системы и открытости миру явно нашли отклик у избирателей: и Меджлис, и президентский пост чаще оставались за ними. За 35 лет, с 1989 по 2024 год, политики из числа реформистов занимали президентское кресло 24 года. Но на стороне консерваторов всегда был серьёзный перевес в теократических институтах власти: верховного лидера (рахбара) можно сместить только по состоянию здоровья – по сути, избирают его единожды и навсегда. При этом конституционные полномочия делают рахбара самым влиятельным человеком в Иране. Он напрямую назначает половину членов Совета стражей конституции, который может отклонить любой законопроект Меджлиса и к тому же решает, кого можно допустить на парламентские и президентские выборы, а кого нет. Кроме того, с рахбаром должны быть согласованы кандидатуры трёх ключевых министров: главы МИД, минобороны и министерства разведки, контролирующего спецслужбы. Наконец, ему напрямую подчиняется Корпус стражей исламской революции (КСИР), военное формирование численностью в 300–400 тысяч человек, которое входит в состав вооружённых сил страны и исполняет функции армии и спецслужб одновременно.

[…] В результате реальные полномочия и влияние определяются не столько тем, что написано на бумаге, сколько тем, кто из политиков и функционеров сейчас пользуется большим авторитетом».

Мимоходом заметим, что такая организация власти иранской буржуазии, которая рядится в самые разные одежды, в том числе религиозные, отчасти объясняет, почему не сработала американо-израильская ставка на устранение лидеров этого политического режима. В более же общем плане относительная гибкость такого типа демократии как формы диктатуры капитала решала несколько задач, типичных для организации господства буржуазии:

1. Выработка в процессе борьбы и торга определённой общей линии господствующего класса по отношению как к внутреннему, так и внешнему фронту.
2. Организация поддержки массами этого политического режима. В том числе – но, разумеется, не только – за счёт создания иллюзии выбора между разными течениями, разными предвыборными обещаниями, рекламными электоральными вывесками.
3. Наконец, как было отмечено выше, создание максимально устойчивой структуры для борьбы с другими фракциями разбойников, региональных и глобальных.

Иранский вариант “государства всеобщего благосостояния”

Очевидно, что любая политическая форма наполнена противоречивым и находящимся в постоянном движении социальным и экономическим содержанием, которое она должна выражать. Без труда можно обнаружить, что и в Иране есть крупные семейства буржуа, курортные островки, где эта элита прожигает нажитое “непосильным трудом”; существует так называемая экономика КСИР, на которую приходится то ли 20, то ли 40 % от общенациональной, и где в руководстве компаний заседают отставные военные; есть и экономика ближневосточного базара – мелкой иранской буржуазии. Но здесь хотелось бы остановиться на другом элементе функционирования этой социально-экономической модели, неплохо описанной в книге Смагина и типичной для послевоенной социально-экономической модели старых держав, сегодня также находящейся в кризисе. Речь о том, что на Западе получило название вэлфера, или государства всеобщего благосостояния. В Европе эта система утвердилась в период “экономических чудес” 1950–1960-х годов, когда происходили бурные процессы разложения крестьянства, перетекания населения в города и пролетаризации. Крохи с барского стола, сыпавшиеся на системы социального обеспечения, были призваны смягчить трение, неизбежно возникавшее по ходу этих процессов, и отчасти поддержать спрос на продукцию в быстро росшей экономике. В специфических формах этот феномен был свойственен и Ирану.

С 1950 по 2015 годы уровень урбанизации в Иране вырос с 28 до 73 %: по сути, это означает очень быстрые темпы разложения деревни и формирования классов современного буржуазного общества, что не могло не создать социального напряжения, не обострить политическую борьбу и не вызвать адаптацию политических форм.

Проследим, как эти процессы описывает Смагин: «Первые системные проявления социальной политики в Иране приходятся на годы ирано-иракской войны (1980–1988 годы). Изнурительный конфликт требовал перестройки экономики на военные рельсы, и прежние рыночные механизмы распределения продуктов не работали. Чтобы избежать голода, власти впервые прибегли к массовым субсидиям на продукты питания: цены находились под контролем государства, а товары выдавали населению в соответствии со строгими нормами. Фактически речь шла о продовольственных карточках, по которым каждому отпускали только определённое количество продуктов. Затем война закончилась, необходимость в нормировании исчезла, но субсидии остались. Теперь иранцы могли получать сколько угодно бензина или электричества по низким ценам.

В те годы проявилась и другая черта новых властей. Исламская республика стремилась не уничтожить институты, существовавшие при шахе, а, скорее, скорректировать их работу и дополнять новыми. […] Прежние организации и институты социальной помощи, действовавшие при шахе, ликвидированы не были, но появились новые организации, нацеленные на работу с теми слоями населения, которым прошлый режим не уделял достаточно внимания. Примечательно, что Фонд Пехлеви, которому принадлежали значительные активы шаха и его семьи, переименовали в Фонд угнетённых (“Боньяд-е мостазафан”). Он стал вотчиной КСИР, превратившись в самый крупный и влиятельный из иранских фондов.

В экономическом плане успехи Исламской республики в первые десятилетия были более чем скромны. Санкции и международная изоляция нарушили привычные маршруты экспорта углеводородов, затяжная война с Ираком разрушила экономику. […] На дореволюционный уровень экономических показателей страна вышла только к началу 2000-х […].

На контрасте с экономикой социальная политика показала совсем недурные результаты. Исламисты открыли путь для простых людей к образованию и медицине. Быстро снижалась младенческая смертность. Уже к началу 1990-х Иран вышел по этому показателю на уровень развитых стран, ощутимо опережая средние цифры по Ближнему Востоку – и это на фоне войны и экономического кризиса! Живут иранцы тоже дольше, чем их соседи по региону: к началу 2010-х Иран, оставаясь развивающейся страной, сравнялся по продолжительности жизни с европейскими государствами. Действия властей этому способствовали: в 1995 году был принят закон о всеобщем медицинском обслуживании, который предложил полисы медицинского страхования всем жителям страны. Впервые жители даже глухих сёл и деревень получили доступ к базовым врачебным услугам.

Прогресс по сравнению с временами шаха был виден и в образовании. Если в 1970-х в школах Ирана училось около 5 миллионов человек, то к началу 2000-х число школьников достигло почти 20 миллионов. Поступить в вузы стало значительно легче. Немало Исламская республика сделала и для эмансипации женщин. До 1979 года уровень грамотности среди девушек 15–24 лет в стране составлял 42 % и был значительно ниже, чем в Турции (68 %). Однако к середине 2000-х этот показатель в Иране уже достиг почти 97 %, на 3 % больше, чем у турецкого соседа. Также женщины массово пошли в университеты, их доля среди студентов превысила 50 %.

Впервые в истории Ирана безработным стали регулярно выплачивать пособие. В систему социального обеспечения вовлекались самозанятые. Наконец, система субсидий и помощи уязвлённым слоям в сочетании с экономической нормализацией 1990-х и 2000-х смогли переломить ситуацию с бедностью. Этот показатель резко ухудшился в годы войны и оставался на уровне 30 % вплоть до 1995–1996 годов. Однако затем число бедных начинает сокращаться, упав до всего 5 % в 2011–2013 годах».

Этот долгий цикл развития привёл к формированию современного капиталистического общества, включающего то, что буржуазная социология называет “средним классом”. В реальности речь идёт о социальном миксе из разных классов и их слоёв, эксплуататоров и эксплуатируемых, которых только на основании уровня доходов и господства буржуазных привычек смешивают в одном котле. Как бы то ни было, эта разнородная масса начала предъявлять к государству всё новые запросы. Последнее, в свою очередь, не способно на них ответить в условиях санкций и деградации экономики из-за дефицита инвестиций. Такова реальная почва иранских протестов.

Иллюзия рабочего представительства и фракционная борьба буржуазии

В анализе Смагина и других буржуазных исследователей зачастую упускается из виду не только сам иранский пролетариат, но и то, как правящий класс активно конструирует механизмы для подчинения рабочего движения своим фракционным интересам. Иранская буржуазия, несмотря на свою внутреннюю раздробленность (которую политологи упрощённо сводят к борьбе “реформаторов” и “консерваторов” или “принципалистов“), обладает богатым арсеналом средств для кооптации рабочих протестов и использования их как тарана в междоусобных войнах за активы и политическое влияние.

Сразу после революции 1979 года, когда независимые рабочие советы (шоры) были разгромлены, государство создало их суррогат – Исламские советы труда, а также зонтичную организацию “Рабочий дом” (Хане-е Каргар). Эти структуры лишь номинально защищают права трудящихся. На деле их задача – превентивный контроль над рабочей средой и интеграция рабочего класса в государственную корпоративистскую систему.

Важно отметить, что руководство “Рабочего дома” исторически тесно связано с фракцией так называемых “прагматиков” и “реформаторов” (линия Рафсанджани и Хатами). В периоды, когда эта фракция находилась в оппозиции к жёстким консерваторам, лидеры “Рабочего дома” нередко использовали мобилизацию подконтрольных им рабочих для оказания давления на политических конкурентов, организуя санкционированные митинги под лозунгами социальной справедливости, которые на деле служили лишь инструментом торга за министерские портфели и экономические преференции.

С другой стороны, консервативное крыло буржуазии, опирающееся на КСИР и крупные религиозные фонды (боньяды), регулярно разыгрывает карту “защиты угнетённых” (мостазафин). Начиная с эпохи Ахмадинежада и вплоть до президентства Раиси, консерваторы активно использовали забастовки рабочих на приватизированных предприятиях для удара по своим конкурентам.

Ярким примером служит борьба на сахарном заводе “Хафт Теппе” или заводе тяжёлого машиностроения “Хепко”. Когда предприятия, переданные в руки частных владельцев (зачастую связанных с реформаторским лагерем), доводились до банкротства, а рабочие месяцами не получали зарплату, консервативные СМИ и политики внезапно становились “голосом пролетариата”. Они освещали эти забастовки и поддерживали требования об отмене приватизации, но лишь с одной целью – передать эти активы из рук частных конкурентов обратно под контроль государства или парагосударственных фондов, связанных с КСИР. Как только смена собственника происходила, “солидарность” консерваторов улетучивалась, а любые попытки рабочих продолжить борьбу за свои реальные права жёстко подавлялись.

Фракция реформаторов, в свою очередь, десятилетиями использует демократические иллюзии интеллигенции и части рабочего класса. Накануне выборов они обещают смягчение трудового законодательства, легализацию независимых профсоюзов и расширение гражданских свобод. Однако именно кабинеты реформаторов (особенно при Рухани) несут ответственность за самые масштабные кампании по неолиберальной дерегуляции рынка труда, включая расширение практики “белых контрактов” (договоров, подписанных работником без указания сроков и сумм, куда работодатель может вписать всё что угодно) и вывод миллионов работников малых предприятий из-под защиты трудового кодекса.

Какими бы острыми ни были противоречия между различными группировками иранской буржуазии (ориентированной на внутренний рынок или стремящейся к сделке с западным империализмом, частной или военно-государственной), они демонстрируют абсолютное классовое единство в одном вопросе – недопущении самоорганизации пролетариата.

Как только забастовка выходит за рамки, дозволенные той или иной фракцией, и рабочие начинают выдвигать политические требования или пытаются формировать подлинно независимые организации (как это сделали профсоюз водителей автобусов Тегерана, координационный совет учителей или независимый профсоюз рабочих “Хафт Теппе”), государственная машина забывает о внутренних разногласиях. Лидеры рабочего протеста подвергаются арестам, пыткам и длительным тюремным срокам при любых президентах – будь то консерваторы, “прагматики” или реформаторы.

Таким образом, иранская буржуазия постоянно пытается превратить рабочее движение в массовку для своих внутриклассовых разборок. Осознание того факта, что ни одна из фракций господствующего класса, ни одна из их политических вывесок не может быть тактическим союзником пролетариата, является первым и необходимым шагом к политической независимости иранского рабочего класса в надвигающихся бурях империалистического передела.

Кровавый передел Ближнего Востока

В данный момент американский империализм в союзе со своим израильским компаньоном начал военную операцию против Ирана, не скрывая, что в своей интервенции явно рассчитывает на протестный потенциал иранцев. При этом Трамп не утруждал себя долгими рассуждениями о необходимости защиты “демократических ценностей” и другой идеологической чепухой, оставив оправдание войны необходимостью покончить с человеконенавистническим режимом хору либеральных комментаторов в СМИ. Упрощая общую картину, можно сказать, что находящийся в относительном упадке американский хищник пытается использовать всё ещё имеющееся военное преимущество для того, чтобы поставить под контроль ключевые экономические ресурсы и транзитные пути, чтобы с позиции силы затем торговаться со своими конкурентами – прежде всего восходящим империалистическим Китаем. Вчера этот раздел региона происходил посредством инвестиций, торговых соглашений, дипломатических инициатив (соглашения Авраама; стратегическое соглашение Китая и Ирана от 2021 года, предусматривающее инвестиции на 400 млрд долл. в течение 25 лет и др.); сегодня он продолжается посредством военного вмешательства, приводя в движение непредсказуемую цепочку последствий. Инвестиции, дипломатия и война не являются противоположными, взаимоисключающими средствами этого раздела; империалистические войны являются продолжением империалистической политики, экономических интересов крупнейших монополистических групп. То же самое делают региональные разбойники помельче – от Израиля до монархий Залива и Турции. Не стоят в стороне европейский и российский империализмы, боясь проиграть от очередного передела.

Есть в этой драме ещё один важный урок. Левые подражатели марксизма могли мечтать о том, что американское вторжение на своих империалистических штыках принесёт иранскому пролетариату якобы прогрессивную демократию, что в будущем создаст более свободные условия для борьбы рабочих за их интересы. Это либо глупость и наивность, либо откровенное предательство и игра на стороне классового врага. С другой стороны, иранская буржуазия закономерно получила козырь в виде “национального единства”, пытаясь сплотить пролетариат вокруг государственного флага и защиты исламского режима, ещё вчера ненавистного самим массам. В этих условиях единственно верной марксистской позицией для иранского рабочего класса является тактика революционного пораженчества. Пролетариат не имеет отечества в этой межимпериалистической бойне. Задачей рабочих является не защита “национального суверенитета” буржуазной Исламской Республики от американских ракет и не поддержка вашингтонских интервентов, а использование военного кризиса, ослабляющего государственный аппарат, для развёртывания классовой войны в тылу. Лозунг момента – превращение войны империалистической в войну гражданскую, направление оружия против своей “собственной”, национальной буржуазии.

Освобождение рабочих может быть только результатом борьбы самих рабочих. Однако опыт иранских забастовок, постоянно загоняемых в тупик реформистами или подавляемых штыками КСИР, доказывает: одного лишь стихийного экономического протеста и создания “независимых” профсоюзов недостаточно. Тред-юнионистская борьба оставляет пролетариат в рамках системы наёмного рабства. Для того чтобы вырваться из капкана фракционной борьбы буржуазии, передовым рабочим Ирана жизненно необходимо создание собственного политического оружия – революционной авангардной партии. Только организация профессиональных революционеров, вооружённая передовой марксистской теорией, способна привнести подлинно классовое, интернационалистическое сознание в стихийное рабочее движение и объединить разрозненные стачки в единый политический фронт.

Эта политическая борьба должна иметь чёткую революционную перспективу. Целью пролетариата не может быть “демократизация” режима, смена рахбара на либерального президента или создание “настоящего” “государства всеобщего благосостояния”. Историческая задача состоит в полном сломе, физическом уничтожении буржуазной государственной машины – со всеми её избираемыми меджлисами и неизбираемыми советами, религиозными фондами и Корпусом стражей. На руинах диктатуры капитала иранский рабочий класс, опираясь на возрождённые рабочие советы (шоры), и в союзе с другими отрядами мирового пролетариата должен установить собственную диктатуру – диктатуру пролетариата. Сегодня мы находимся лишь в начале этого тяжёлого пути. Но именно восстановление этой ясной революционной программы, отброшенной оппортунистами, является главным условием будущих классовых битв, высшим выражением которых станет создание нового Коммунистического Интернационала.

Март 2026 г.