В 1845 году двадцатичетырёхлетний Фридрих Энгельс опубликовал книгу “Положение рабочего класса в Англии”, которую Ленин назвал «ужасным обвинением капитализма и буржуазии», отнеся её к лучшим произведениям мировой социалистической литературы. Выбор предмета анализа был неслучаен — Манчестер XIX века являлся первой “чистой лабораторией” промышленного капитализма. Энгельс с протокольной точностью задокументировал, как система, обладающая невиданной доселе способностью к технологическим инновациям, одновременно порождает абсолютную нищету, эпидемии и деградацию человеческой жизни. Это была реальность удушливого, закопчённого Коктауна из “Тяжёлых времён” Чарльза Диккенса и адских недр “Жерминаля” Эмиля Золя.

От Манчестера Энгельса к глобальному Манчестеру

В 1845 году двадцатичетырёхлетний Фридрих Энгельс опубликовал книгу “Положение рабочего класса в Англии”, которую Ленин назвал «ужасным обвинением капитализма и буржуазии», отнеся её к лучшим произведениям мировой социалистической литературы. Выбор предмета анализа был неслучаен: Манчестер XIX века являлся первой “чистой лабораторией” промышленного капитализма. Энгельс с протокольной точностью задокументировал, как система, обладающая невиданной доселе способностью к технологическим инновациям, одновременно порождает абсолютную нищету, эпидемии и деградацию человеческой жизни. Это была реальность удушливого, закопчённого Коктауна из “Тяжёлых времён” Чарльза Диккенса и адских недр “Жерминаля” Эмиля Золя.

В первом томе “Капитала” Карл Маркс сформулировал закон: «[…] все методы производства прибавочной стоимости являются в то же время методами накопления, и всякое расширение накопления, наоборот, становится средством развития этих методов. Из этого следует, что по мере накопления капитала положение рабочего должно ухудшаться, какова бы ни была, высока или низка, его оплата. Наконец, закон, поддерживающий относительное перенаселение, или промышленную резервную армию, в равновесии с размерами и энергией накопления, приковывает рабочего к капиталу крепче, чем молот Гефеста приковал Прометея к скале. Он обусловливает накопление нищеты, соответственное накоплению капитала. Следовательно, накопление богатства на одном полюсе есть в то же время накопление нищеты, муки труда, рабства, невежества, огрубения и моральной деградации на противоположном полюсе, т. е. на стороне класса, который производит свой собственный продукт как капитал».

Спустя полтора столетия апологеты капитализма утверждают, что этот закон устарел. Нам говорят о наступлении “постиндустриального общества”, триумфе среднего класса и экономике знаний. Однако если мы отбросим идеологическую мишуру и применим строгий марксистский политэкономический анализ к современным реалиям, то обнаружим, что капитализм не изменил своей природы – он лишь масштабировал Манчестер 1845 года до размеров всей планеты. Сегодняшняя экономика – это единая глобальная фабрика, где цифровые алгоритмы выполняют роль бездушных надсмотрщиков, а финансовые пузыри выполняют функцию аппарата искусственного дыхания для системы, поражённой хроническим кризисом перепроизводства.

Фундаментальный закон и Великий разрыв: Механика “Долгого спада”

Чтобы понять, почему современный программист, курьер и сборщик смартфонов находятся в одной классовой лодке, обратимся к одному из фундаментальных элементов марксистской теории кризисов – закону тенденции нормы прибыли к понижению.

Математика неизбежности

Капитализм движим единственной целью – самовозрастанием стоимости (накоплением капитала). Прибыль возникает исключительно из неоплаченного труда рабочих (прибавочной стоимости). В марксистской парадигме норма прибыли выражается формулой:

где m – прибавочная стоимость, c – постоянный капитал (машины, сырьё, серверы, алгоритмы), а v — переменный капитал (заработная плата рабочих).

В погоне за конкурентным преимуществом капиталист вынужден постоянно внедрять новые технологии, заменяя живой труд машинным. Это ведёт к неуклонному росту органического строения капитала (соотношения c/v). Но поскольку источником новой стоимости является только живой труд (v), относительное уменьшение доли этого труда в производстве неизбежно ведёт к системному падению нормы прибыли (p’).

1973 год как точка невозврата

В конце 1960-х годов прошлого века лауреаты Нобелевской премии в области экономики Роберт Солоу и Пол Самуэльсон сделали ряд торжествующих заявлений. «Устаревшее понятие […] “экономического цикла” уже не слишком интересно», – говорил Солоу. Самуэльсон шутил: после пятидесяти лет деятельности Национальное бюро экономических исследований «лишило себя одной из своих задач – изучения делового цикла». Артур Окунь, высокопоставленный советник президентов Кеннеди и Джонсона, утверждал, что рецессии «теперь […] возможно предотвращать, как авиакатастрофы», и представление, что экономические колебания могут быть угрозой для бесперебойного функционирования экономики, «устарело». В книге The Political Economy of Prosperity (Washington, 1970), работа над которой была закончена в ноябре 1969 года, он писал, что в данный момент «нация переживает сто пятый месяц небывалого, беспрецедентного и непрерывного экономического роста», и без колебаний заявлял об «устарелости схемы экономических циклов».

Апологеты капитализма воспринимали период восстановительного послевоенного роста в качестве новой нормы капитализма.

Глава Центра социальной теории и компаративной истории в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, редактор журнала New Left Review Роберт Бреннер в книге “Экономика глобальной турбулентности: развитые капиталистические экономики в период от долгого бума до долгого спада, 1945–2005” (“Высшая Школа Экономики”, 2014) доказывает, что это была лишь временная аномалия, вызванная уничтожением огромных объёмов капитала во время второй мировой войны.

К концу 1960-х годов экономики США, Германии и Японии перенасытились производственными мощностями. Закон падения нормы прибыли взял своё. Кризис 1973 года (часто ошибочно сводимый к нефтяному эмбарго) стал моментом, когда капитал больше не мог обеспечивать рост прибылей при сохранении послевоенного “классового компромисса” (высоких зарплат).

С этого момента начинается то, что экономисты называют “Великим расхождением” (The Great Decoupling). Английский экономист, преподаватель Оксфордского университета, исследователь капитализма Эндрю Глин в книге Capitalism Unleashed (Oxford University Press, 2006) показывает механизм капиталистического реванша. Его выводы подтверждает исследование Economic Policy Institute (EPI): с 1973 года производительность труда в США и Европе выросла почти на 110 %, тогда как реальная заработная плата медианного работника застыла на месте (см. таблицу и график). Вся добавленная стоимость за последние полвека была изъята капиталом для компенсации падающей нормы прибыли. Система выживает исключительно за счёт усиления степени эксплуатации.

| Год

Производительность труда (Output/Hour)

Реальная медианная зарплата (Real Wage)

Разрыв (Capital Appropriation)

| | --- | --- | --- | --- | |

1973

100

| |

1990

132

103

+29

| |

2010

185

108

+77

| |

2022 (Est.)

210

110

+100

Данные основаны на модели EPI (Economic Policy Institute).

Капитал в погоне за прибылью развивает Глобальный Юг

Столкнувшись с падением прибыли и интересами рабочей аристократии в метрополиях в 1970-х, капитал прибег к стратегии, которую англо-американский географ, один из основателей так называемой “радикальной географии” Дэвид Харви в книге The Limits to Capital (1982) называет «пространственной фиксацией» (Spatial Fix): если в Детройте рабочая сила стоит 20 долларов в час, а рабочий день ограничен 8 часами, то завод нужно перенести туда, где запросы пролетариата гораздо ниже.

По данным Международной организации труда (МОТ), на текущее десятилетие, глобальная армия наёмного труда составляет беспрецедентные в истории 3,3–3,5 млрд человек. Произошёл колоссальный географический сдвиг: абсолютное большинство мирового пролетариата (около 1,9 млрд рабочих) сегодня сконцентрировано в Азиатско-Тихоокеанском регионе, превращённом в главный индустриальный цех планеты. В Африке численность наёмной рабочей силы составляет около 500 млн человек (причём более 85 % из них находятся в неформальном секторе без малейших социальных гарантий), а в Латинской Америке – около 300 млн. Условия труда на Глобальном Юге зачастую буквально воспроизводят реалии Англии XIX века: отсутствие системной охраны труда, 10–14-часовые смены и доходы, балансирующие на грани физиологического выживания.

При этом не следует забывать, что марксизм различает абсолютное и относительное обнищание. У сборщика сотовых телефонов в Шэньчжэне сегодня есть не только чашка риса, но и айфон. Но в то же время степень эксплуатации рабочего (относительное обнищание – разрыв между тем, что он производит, и тем, что получает) значительно превосходит уровень эксплуатации сборщика риса.

Как писал Маркс в работе “Наёмный труд и капитал”: «Как бы ни был мал какой-нибудь дом, но, пока окружающие его дома точно так же малы, он удовлетворяет всем предъявляемым к жилищу общественным требованиям. Но если рядом с маленьким домиком вырастает дворец, то домик съёживается до размеров жалкой хижины. Теперь малые размеры домика свидетельствуют о том, что его обладатель совершенно нетребователен или весьма скромен в своих требованиях; и как бы ни увеличивались размеры домика с прогрессом цивилизации, но если соседний дворец увеличивается в одинаковой или ещё в большей степени, обитатель сравнительно маленького домика будет чувствовать себя в своих четырёх стенах всё более неуютно, всё более неудовлетворённо, всё более приниженно.

Сколько-нибудь заметное увеличение заработной платы предполагает быстрый рост производительного капитала. Быстрый рост производительного капитала вызывает столь же быстрое возрастание богатства, роскоши, общественных потребностей и общественных наслаждений. Таким образом, хотя доступные рабочему наслаждения возросли, однако то общественное удовлетворение, которое они доставляют, уменьшилось по сравнению с увеличившимися наслаждениями капиталиста, которые рабочему недоступны, и вообще по сравнению с уровнем развития общества. Наши потребности и наслаждения порождаются обществом; поэтому мы прилагаем к ним общественную мерку, а не измеряем их предметами, служащими для их удовлетворения. Так как наши потребности и наслаждения носят общественный характер, они относительны».

“Глобальный трудовой арбитраж” и империалистическая рента

Исследователь Джон Смит в книге “Империализм в XXI веке” (2022) наглядно препарирует этот процесс на примере производства гаджетов и одежды. Экономическое “чудо” транснациональных корпораций (ТНК) основано на том, что они монополизируют патенты, брендинг и финансы (остающиеся на Севере), вынося физический процесс создания стоимости на Глобальный Юг.

Из розничной цены смартфона сборщикам на фабриках Foxconn достаётся менее 2 %. Вся колоссальная прибавочная стоимость, выжатая из 12-часовых смен китайских, вьетнамских или индийских рабочих, перетекает в виде империалистической сверхприбыли на счета корпораций в Калифорнии и Ирландии. Это позволяет западным экономистам рисовать графики роста ВВП империалистических метрополий, скрывая тот факт, что этот ВВП оплачен буквально потом и кровью рабочих стран восходящего капитализма.

Самым мрачным аспектом этой глобальной системы эксплуатации является массовое использование детского труда, обусловленное нищетой пролетариата Глобального Юга. По последним совместным оценкам МОТ и ЮНИСЕФ, сегодня в мире вынуждены работать 160 миллионов детей (почти каждый десятый ребёнок на планете), из которых 79 миллионов заняты на опасных для жизни и здоровья работах. Абсолютным лидером является Африка южнее Сахары, где эксплуатируются 23,9 % всех детей региона (86,6 млн человек). В Азиатско-Тихоокеанском регионе доля работающих детей составляет 5,6 % (49 млн), в странах Латинской Америки и Карибского бассейна – 5,3 % (8,3 млн). Именно эти дети, добывающие кобальт для батарей премиальных электромобилей в Конго или сортирующие токсичный электронный мусор в Гане, обеспечивают фундамент рентабельности высокотехнологичных ТНК.

Закономерность сопротивления

Однако этот процесс таит в себе диалектическое противоречие. Профессор социологии в университете Джонса Хопкинса Беверли Силвер в исследовании Forces of Labor: Workers’ Movements and Globalization since 1870 (2003) анализирует перемещение капитала за последние 150 лет. Текстильная и автомобильная промышленность бежали от забастовок из Англии в США, оттуда в Японию, затем в Южную Корею, Китай и, наконец, во Вьетнам и Бангладеш.

Читая книгу Силвер, мы наблюдаем железный закон, который Маркс и Энгельс описали уже в “Манифесте Коммунистической партии”: куда бы ни пришёл капитал в поисках покорных рабочих рук, он неизбежно порождает там своего собственного могильщика – пролетариат. Хотя это ещё не обученный школой капитализма, слабо организованный и не в достаточной мере осознающий свои интересы рабочий класс, но взрывной рост забастовок в Азии в 2010-х и 2020-х годах уже является прямым подтверждением того, что пролетариат не исчез, он просто сменил географию.

Анатомия расколотого класса: прекариат, миграция и рабочая аристократия

Развитие капитализма к XXI веку создало беспрецедентно сложную систему внутренней стратификации пролетариата, раздробив его на страты, между которыми порой происходит конфликт интересов. Эта выстроенная капитализмом многоэтажная система угнетения отражается в фильме южнокорейского режиссёра Пон Джун-хо “Паразиты” (2019), где буржуазия парит в абстрактном стеклянном доме, в то время как представители низов, ослеплённые ложным сознанием, насмерть грызут друг друга в затопленных подвалах за право прислуживать хозяевам.

“Внутренний Юг” и использование миграции

Если капитал не может перенести ферму или стройку в Африку, он импортирует Африку к себе. По данным МОТ на 2024 год, 68,4 % из 167,7 млн международных рабочих-мигрантов сконцентрированы в странах империалистического ядра капитализма. Мигранты формируют искусственно бесправную резервную армию труда. Лишение политических прав и постоянная угроза депортации позволяют капиталу обходить трудовое законодательство, демпинговать зарплаты и – самое главное – направлять классовый гнев местных рабочих в русло правой, популистской ксенофобии.

Рентный капитализм и иллюзия собственности

Французский экономист Тома Пикетти утверждает, что неравенство растёт из-за того, что доходность капиталистических активов превышает экономический рост. Экономический географ, профессор Института исследований жилищного строительства и городского развития Уппсальского университета (Швеция) Бретт Кристоферс вводит понятие рентного капитализма. Он утверждает, что капиталу удалось частично интегрировать верхушку класса наёмных рабочих (рабочую аристократию) в систему эксплуатации.

Через механизмы пенсионных фондов (зависящих от котировок акций), ипотечного кредитования и микроинвестирования наёмные работники метрополий стали собственниками суррогатного капитала. Это порождает ложное сознание: владельцы суррогатного капитала начинают переживать за успехи Уолл-стрит, так как падение биржи означает снижение их собственной пенсии.

Современная рабочая аристократия имеет чёткую географическую и экономическую локализацию. В странах империалистического центра (США, Западная Европа) к этому слою можно отнести 20–30 % от всех наёмных работников (топ-менеджмент, высокооплачиваемые специалисты IT и финансового сектора). Напротив, в странах Глобального Юга доля рабочей аристократии ничтожна и редко превышает 2–5 %, в основном обслуживая логистику и инфраструктуру ТНК.

По данным World Inequality Database (WID), характер этой страты на Западе радикально изменился: она обуржуазилась через механизмы владения. У “отягощённых” собственностью страт наёмных работников доля доходов от различных видов собственности (вменённая рента от владения ипотечной недвижимостью, дивиденды от акций, процентные доходы и капитализация частных пенсионных счетов) сегодня может достигать от 15 % до 25 % в их совокупном располагаемом доходе. Для сравнения: у нижних 50 % наёмных работников доля доходов от собственности статистически равна нулю: это и есть тот самый классический пролетариат, которому нечего терять, кроме собственных цепей.

Не что иное, как материальная пуповина, связывающая доходы верхнего слоя рабочих метрополий с их собственной империалистической буржуазией, и является экономическим базисом их политического оппортунизма.

Но не следует забывать, что в реалиях 2020-х годов (инфляция, рост ставок центробанков, рост стоимости жизни) суррогатный капитал рабочей аристократии тает. Она теряет как накопления, так и активы. Социальная база капитализма сужается даже в метрополиях.

Институциональная кооптация: крах социал-демократии и жёлтые профсоюзы

На политическом уровне важнейшим фактором деморализации пролетариата стало предательство его исторических организаций – профсоюзов и левых партий. Этот процесс, начавшийся с ревизионизма Второго Интернационала, в эпоху развитого империализма достиг своего логического завершения: социал-демократия полностью интегрировалась в архитектуру глобального капитализма.

Современные системные левые партии (будь то лейбористы в Британии или социал-демократы в Германии) давно перестали быть политическим авангардом рабочего класса. Начиная с 1990-х годов (эпоха “Третьего пути” Тони Блэра и Герхарда Шрёдера), они отбросили даже риторику о преодолении капитализма, превратившись в эффективных менеджеров капиталистических реформ. Именно эти псевдорабочие партии проводили приватизацию, урезали социальные гарантии и продвигали политику жёсткой экономии (austerity), тем самым уничтожив последние остатки послевоенного классового компромисса.

Иллюстрацией этого служит так называемая “Повестка 2010” (Agenda 2010) и реформы Харца, проведённые в начале 2000-х годов правительством социал-демократов Шрёдера в Германии. Именно они создали в Европе крупнейший сектор низкооплачиваемого, прекарного труда (minijobs) и жестоко урезали пособия по безработице.

Параллельно произошли глубокая бюрократизация и вырождение профсоюзного движения. Превратившись в интегрированный элемент корпоративного управления (так называемый тред-юнионизм), верхушка официальных профсоюзов катастрофически оторвалась от низовых масс. Профсоюзные лидеры, заседающие в советах директоров и получающие топ-менеджерские зарплаты, больше заинтересованы в сохранении “социального партнёрства” и рентабельности корпораций, чем в бескомпромиссной классовой борьбе. Профсоюз превратился из школы коммунизма и боевого органа солидарности в сервисную контору, предоставляющую юридические услуги в обмен на ежемесячные членские взносы.

Для классового сознания этот оппортунизм имел разрушительные последствия. Рабочий класс метрополий, преданный своими же политическими и профсоюзными “элитами”, оказался в состоянии глубокой политической дезориентации и цинизма. Утратив веру в возможность подлинно левой альтернативы, атомизированный пролетариат стал лёгкой добычей для правого популизма, который сегодня умело канализирует гнев против истеблишмента значительной части рабочих в русло ксенофобии и шовинизма.

Отсутствие влиятельных марксистских организаций как объективное зеркало класса

Закономерным итогом всех описанных процессов стала глубокая политическая дезорганизация пролетариата. Часто можно услышать вопрос: почему в мире до сих пор нет массового, влиятельного марксистского Интернационала или мощных коммунистических партий?

Марксистский ответ заключается в том, что политическая надстройка (партия) всегда отражает экономический базис и материальное состояние класса. Отсутствие влиятельных марксистских организаций сегодня – это не просто следствие “ошибок руководства”, нехватки харизматичных лидеров или теоретической слабости. Это прямое, объективное отражение реального, наличного состояния самого глобального рабочего класса. Как писал Маркс, пролетариат должен превратиться из разрозненного «класса в себе» (объективно существующего, но неосознанного) в политически субъектный «класс для себя».

Сегодняшний глобальный рабочий класс парализован именно как «класс в себе». Его наиболее эксплуатируемая часть физически вынесена на Глобальный Юг, где любая рабочая самоорганизация безжалостно подавляется вооружённым аппаратом местных буржуазных диктатур и транснационального капитала. В то же время в странах империалистического ядра пролетариат увяз в долгах, раздроблен гиг-экономикой, изолирован в пригородах и ослеплён цифровыми иллюзиями.

Создание подлинно революционной, массовой марксистской партии невозможно искусственно декретировать сверху или собрать в Интернете. Партия может вырасти только органически, как политическое и интеллектуальное выражение реального, сплочённого сопротивления низовых пролетарских масс. Пока этого базисного сплочения и опыта солидарной борьбы нет, левое политическое поле неизбежно распадается на маргинальные академические кружки, оторванные от производства активистские секты или реформистские НКО, которые не представляют ни малейшей угрозы для гегемонии капитала. Слабость марксистских организаций – это точное зеркало структурной слабости и раздробленности современного пролетариата.

Цифровой конвейер и прекаризация

Тем, кто не вошёл в ряды рабочей аристократии, уготована прекаризация. Гай Стэндинг описывает прекариат как слой рабочего класса, лишённый малейшей уверенности в будущем. Гиг-экономика (Uber, платформенная доставка) полностью переложила риски и издержки воспроизводства рабочей силы на самого работника.

Британская исследовательница, специализирующаяся на социологии труда, цифровой экономике и гендерных вопросах, Урсула Хьюз в книге The Making of a Cybertariat (2003) разрушает миф об “избранности” IT-сферы. Труд программистов, копирайтеров и дизайнеров подвергается цифровому тейлоризму: он дробится на примитивные задачи, стандартизируется и алгоритмизируется.

Апологеты Кремниевой долины десятилетиями продавали нам идею “экономики совместного потребления” (sharing economy) и гиг-экономики как эру независимых творцов и свободных предпринимателей. Однако если мы вооружимся оптикой “Капитала” Маркса, то увидим, что платформенный капитализм – это не преодоление капиталистических противоречий, а их доведение до абсолютного, химически чистого предела.

Маркс не мог предвидеть появление смартфона, но он безупречно описал саму механику того, что сегодня делают Uber, Яндекс, Amazon и Glovo. Вот как современные цифровые платформы объясняются через базовые концепции марксистской политэкономии: если в классическом капитализме буржуазия – это владельцы заводов, газет, пароходов, то в гиг-экономике собственники платформ утверждают, что они просто “информационные посредники”, связывающие клиента и исполнителя. Но, с точки зрения Маркса, платформа (алгоритм, серверы, база данных) – это и есть современные средства производства.

Монополизируя цифровую инфраструктуру, капитал ставит себя в позицию абсолютного контролёра. Рабочий не может найти клиента в обход алгоритма. Платформа взимает колоссальную ренту (комиссию) за доступ к этому цифровому “станку”, диктуя цены обеим сторонам.

В XIII-й главе первого тома “Капитала” Маркс цитирует фабричного инспектора Леонарда Хорнера: «[…] сдельно оплачиваемый рабочий напрягает свои силы до той крайней степени, за которой он уже не может постоянно сохранять одну и ту же степень интенсивности». А в XIX-й главе Маркс делает следующий вывод: «[…] поштучная плата есть форма заработной платы, наиболее соответствующая капиталистическому способу производства. Отнюдь не представляя чего-либо нового […] она, однако, приобретает более или менее обширное поле применения лишь в собственно мануфактурный период. В 1797–1815 гг., когда крупная промышленность переживала период бури и натиска, поштучная заработная плата послужила рычагом для удлинения рабочего времени и понижения заработной платы».

Гиг-экономика возвела этот принцип в абсолют. Курьер или таксист не получает плату за рабочее время – он получает деньги за конкретный заказ (сделку). На психологическом уровне сдельная оплата создаёт у рабочего иллюзию свободы и работы “на себя” (ведь формально над ним не стоит мастер с часами). Она заставляет рабочего самостоятельно интенсифицировать свой труд (работать по 12–14 часов, не спать, нарушать правила безопасности), чтобы заработать прожиточный минимум. Капиталу больше не нужно подгонять пролетария – он сам выжимает из себя прибавочную стоимость.

Гениальная жестокость платформенного капитализма заключается в том, что он заставил пролетария самому оплачивать часть постоянного капитала (c). Таксист использует свой личный автомобиль, курьер – свой велосипед и смартфон. Они сами платят за бензин, ремонт, Интернет и амортизацию техники. Платформа извлекает чистую прибавочную стоимость (m), почти полностью сбросив с себя бремя содержания и ремонта физических средств производства.

И это ещё не всё. Маркс писал о необходимости для капитала поддерживать относительное перенаселение или резервную армию труда. Безработные нужны системе, чтобы давить на занятых и не давать зарплатам расти. Приложение в смартфоне – это идеальный резервуар такой армии. В системе зарегистрированы миллионы людей. Если курьер недоволен тарифом и выключает приложение, алгоритм мгновенно передаёт заказ другому из бесконечной резервной армии мигрантов, студентов или потерявших постоянную работу людей. Это позволяет платформам удерживать оплату труда (v) на самом дне социального минимума.

В “Капитале” Маркс также описывает, как машины (“мёртвый труд”) начинают подчинять себе человека (“живой труд”), навязывая ему свой механический ритм. Алгоритмы платформ – это идеальные, недремлющие надсмотрщики. Они осуществляют тотальный цифровой тейлоризм: считают каждую секунду доставки, отслеживают GPS-координаты, штрафуют за малейшие отклонения от маршрута, увольняют (блокируют аккаунт) автоматически на основе снижения рейтинга, без права на профсоюзную защиту или суд. Живой человек превращается в биологический придаток к смартфону, чья единственная задача – физически переместить товар из точки А в точку Б, выполняя команды математического кода.

Гиг-экономика – это реализованная мечта капиталиста XIX века. Это система, в которой извлечение прибавочной стоимости максимизировано, а любые социальные обязательства (больничные, отпуска, пенсии, ответственность за травмы на производстве) полностью обнулены юридической уловкой: «вы – не наши сотрудники, вы – независимые партнёры».

Капитализм платформ не отменяет законов Маркса – он очищает их от компромиссов XX века, возвращая нас к жестоким реалиям манчестерских фабрик, но уже с GPS-трекером и геймификацией процесса. Алгоритм платформ – это идеальный надсмотрщик, который не спит и ежесекундно измеряет эффективность труда, превращая интеллектуальную работу в рутинный фабричный конвейер.

Сдвиг секторов экономики: от фабричного гудка к логистическому алгоритму

Во времена Энгельса и Маркса передовым отрядом пролетариата были фабрично-заводские рабочие (текстильщики, шахтёры, металлурги), занятые непосредственно в промышленном производстве. Их многотысячная концентрация в цехах и на шахтах создавала объективные условия для быстрой самоорганизации. Процесс эксплуатации был предельно нагляден: рабочий видел станок, видел мастера с секундомером и понимал, что фабрикант присваивает плоды его физического труда.

Сегодня глобальный рынок труда пережил радикальную структурную трансформацию. В то время как промышленное производство было вынесено на Глобальный Юг, в странах империалистического ядра (США, ЕС) от 70 до 80 % рабочей силы оказалось занято в секторе услуг, логистике, розничной торговле и IT. Это фундаментально изменило классовое сознание.

Во-первых, произошла фрагментация и рассредоточение: значительная доля современных пролетариев трудится не в гигантских цехах, а раздроблена по мелким кофейням, складам Amazon, колл-центрам или вовсе изолирована у экранов мониторов (“удалёнщики”). Забастовку организовать несоизмеримо сложнее, когда ты физически незнаком со своими коллегами.

Во-вторых, изменился объект эксплуатации. Как показала американский социолог Арли Хокшилд в концепции “эмоционального труда”, капитал в сфере услуг начал эксплуатировать не только физическую силу, но и саму личность работника, его улыбки, эмпатию и способность сглаживать конфликты с клиентом.

В-третьих, возникла изощрённая маскировка классового антагонизма. Капиталисты в сфере услуг предпочитают называть пролетариев “партнёрами”, “баристой” или “независимыми подрядчиками”, скрывая сам факт наёмного труда. Курьер доставки де-факто является классическим пролетарием, продающим свою рабочую силу (способность крутить педали и нести термосумку), но де-юре и в собственном сознании он часто мнит себя “мелким предпринимателем”. Отсутствие прямого, видимого угнетателя (его заменяет безличное приложение-алгоритм) дезориентирует рабочего, направляя его фрустрацию на клиентов, коллег или собственную “неуспешность”, но не на саму систему извлечения прибыли.

Это жуткая “свобода” миллионов пролетариев, находящихся в постоянной гонке, приобретающих на последние деньги фургон, чтобы начать “работать на себя” – доставлять посылки в службе доставки – по 14 часов в сутки, а в оставшееся время воспитывать детей. Это реальность из фильма британского режиссёра Кена Лоуча Sorry We Missed You (“Извините, мы вас не застали”).

Урбанистика отчуждения: разрушение рабочих кварталов и пространственная атомизация

Важным инструментом трансформации рабочего класса в развитых метрополиях стало изменение самой пространственной структуры капиталистического города. Классический промышленный капитализм концентрировал пролетариат в плотных фабричных районах и рабочих кварталах. Несмотря на ужасающие бытовые условия (описанные Фридрихом Энгельсом в работе “К жилищному вопросу”), эта чудовищная скученность парадоксальным образом ковала классовую солидарность. Общие дворы, пролетарские таверны, кассы взаимопомощи и ежедневный тесный социальный контакт формировали единую политическую идентичность, способную быстро мобилизоваться для забастовок и уличного противостояния.

Осознав эту политическую угрозу, капитал запустил масштабный процесс реструктуризации городов. Опираясь на логику, заложенную ещё бароном Османом при реконструкции Парижа в XIX веке (уничтожение узких улиц, пригодных для баррикад, в пользу широких проспектов), современный капитализм перекроил метрополии через процессы деиндустриализации, субурбанизации и джентрификации. Как отмечает Дэвид Харви, “право на город” было окончательно узурпировано финансовым капиталом.

Исторические рабочие кварталы в центрах западных городов были планомерно разрушены или джентрифицированы – превращены в элитную недвижимость, модные лофты и офисные кластеры. Рабочий класс был выдавлен на дальние экономические периферии или рассеян по изолированным пригородам. Эта пространственная сегрегация имела катастрофические последствия для рабочего движения: она физически уничтожила центры воспроизводства пролетарской культуры. На смену коллективному быту пришла тотальная атомизация в однотипных бетонных районах или индивидуализированных ипотечных домах. И неважно что сын современной Шарлотты, обитательницы “Высотки” Балларда, уже не слушает по радио речь Маргарет Тэтчер, а довольствуется 15-секундной нарезкой клипов и мемов, он остаётся таким же пленником сумасшедшего капиталистического Метрополиса.

Более того, возросшие расстояния между домом и работой (маятниковая миграция) ежедневно изымают у наёмного работника часы свободного времени, истощая его и лишая физической возможности участвовать в политической самоорганизации.

Феминизация пролетариата и кризис социального воспроизводства

Исторически капитализм опирался на патриархальную семью как на бесплатную фабрику по производству и восстановлению рабочей силы. Классическая индустриальная модель предполагала “семейную заработную плату” (family wage) для мужчины-кормильца, в то время как неоплачиваемый домашний труд женщины обеспечивал социальное воспроизводство капитала.

Однако с началом наступления капитала в 1970-х годах и стагнацией реальных доходов эта модель рухнула. Капитал мобилизовал колоссальные резервы женского труда, бросив их жизни в топку глобального производства. С одной стороны, этот процесс имел прогрессивный характер: экономическая независимость нанесла сокрушительный удар по традиционной патриархальной семье, предоставив женщинам невиданную ранее свободу от диктата “главы семьи”. С другой – интеграция женщин в рынок труда произошла на сугубо капиталистических условиях.

Капитал использовал массовый женский труд для общего демпинга и снижения стоимости рабочей силы. Теперь для выживания семьи требуется продажа способности к труду обоих партнёров. Возник феномен “двойного бремени” (double burden): освободившись от исключительной привязки к домашнему хозяйству, женщина-пролетарий получила вторую, неоплачиваемую смену дома после окончания оплачиваемой смены на фабрике или в офисе.

На Глобальном Юге феминизация труда приняла форму сверхэксплуатации в экспортно-ориентированных зонах (макиладорас в Мексике, швейные фабрики Бангладеш), где капитал предпочитает нанимать молодых женщин, цинично считая их более “покорной” и дешёвой рабочей силой. Одновременно в метрополиях сформировались “глобальные сети по уходу” (global care chains): женщины-мигрантки с Юга вынуждены оставлять свои собственные семьи, чтобы за бесценок выполнять репродуктивный труд (уход за детьми и стариками, уборка) для буржуазии и рабочей аристократии Севера. Это ещё сильнее атомизирует и раскалывает мировой рабочий класс, перекладывая издержки социального воспроизводства на самых уязвимых.

Индустрия абсурда: производительность зла и “Бредовая работа”

Если капитализм так эффективен, почему миллионы людей испытывают тотальное отчуждение и считают, что их труд является бессмысленным? Здесь марксистская теория вскрывает фундаментальную иррациональность системы: капитализму плевать на потребительную стоимость (реальную пользу), ему важна лишь меновая стоимость (оборот капитала).

Карл Маркс и капитализация разрушения

В “Апологетической концепции производительности всех профессий” Карл Маркс посредством блестящего сатирического приёма (доведения до абсурда) громит буржуазную политэкономию и её представление о том, что такое “полезный” и “производительный” труд:

«Преступник производит не только преступления, но и уголовное право […] всю полицию и всю уголовную юстицию, сыщиков, судей […]. Преступник нарушает однообразие буржуазной жизни. Тем самым он предохраняет её от застоя и порождает ту напряжённость, без которой притупилось бы жало конкуренции […]. В то время как преступления освобождают рынок труда от части избыточного населения, препятствуя падению зарплаты, борьба с ними поглощает другую часть избыточного населения».

Современные Марксу буржуазные экономисты утверждали: любая деятельность, которая порождает спрос, создаёт рабочие места и приводит в движение деньги, является экономически “производительной” и полезной для общества.

Маркс берёт эту логику и применяет её к деструктивной общественной фигуре преступника: если капитализм измеряет пользу только оборотом денег и созданием рабочих мест, то преступник – это настоящий двигатель прогресса и благодетель человечества.

Посредством этого сарказма Маркс вскрывает фундаментальное противоречие между потребительной стоимостью (реальной пользой вещи или действия для человека) и меновой стоимостью (способностью приносить прибыль). Капитализму абсолютно всё равно, создаёт ли труд что-то созидательное или он устраняет последствия искусственно созданного хаоса. Для капитала важен только сам факт оборота денег.

Таким образом, при капитализме разрушение рентабельно: этот способ производства способен капитализировать катастрофы. Болезни, преступления, войны и экологические кризисы для буржуазной экономики – это не трагедии, а отличные драйверы роста ВВП.

Апологеты капитала часто оправдывают любую деструктивную индустрию фразой: «Зато это создаёт рабочие места». Маркс показывает ущербность этого аргумента: тюрьма тоже создаёт рабочие места, но это не делает её двигателем человеческого счастья.

Капитализм – это общество всеобщего отчуждения. В буржуазном обществе стирается разница между производством хлеба и производством противоядия от искусственно созданного яда. И то, и другое просто генерирует прибавочную стоимость.

Этот фрагмент XIX века сегодня звучит пугающе актуально. Современная экономика полна примеров “производительности преступника”: триллионная индустрия кибербезопасности растёт только благодаря хакерам; тотальное психическое выгорание пролетариата кормит армию корпоративных психологов и фарминдустрию, а ликвидация экологических катастроф, устроенных корпорациями, становится новым прибыльным рынком “зелёных технологий” и рынком углеродных квот. Капитал превратил разрушение в один из главных методов самовозрастания. Капитализм выживает, паразитируя на катастрофах, которые сам же и производит.

“Менеджериальный феодализм” Дэвида Грэбера

В 1930 году в эссе “Экономические возможности для наших внуков” Дж. М. Кейнс предсказывал, что рост технологий приведёт к 15-часовой рабочей неделе. Технологически мы достигли этого рубежа десятилетия назад. Но почему мы работаем всё больше? Американский антрополог и анархист Дэвид Грэбер в книге “Бредовая работа” (Bullshit Jobs) отвечает: сокращение рабочего времени смертельно опасно для политической стабильности капитала.

В соответствии с этой концепцией, капиталистическая система пошла путём искусственного раздувания сектора услуг и бюрократии. Миллионы пиарщиков, телемаркетологов, администраторов и корпоративных юристов тайно осознают, что их труд не приносит миру абсолютно никакой пользы. Это экзистенциальный тупик Тайлера Дёрдена из культового романа Чака Паланика “Бойцовский клуб”: «Мы ходим на работу, которую ненавидим, чтобы купить дерьмо, которое нам не нужно».

Выйдет ли на баррикады наёмный работник, истощённый бессмысленным восьмичасовым перекладыванием цифровых бумаг?

Несмотря на меткость своих наблюдений, Грэбер упускает суть: капитал ничего не делает просто для того, чтобы “утомить” людей. Им всегда движет стремление к увеличению стоимости. Раздутый сектор услуг (реклама, маркетинг, юристы, HR) – это издержки обращения капитала. Капитализм вынужден тратить колоссальные ресурсы не на производство, а на то, чтобы заставить потребителя купить товар в условиях жесточайшей конкуренции и кризиса перепроизводства. Это экономическая необходимость для выживания корпораций, а не просто заговор с целью не дать людям свободного времени.

Когнитивное отчуждение: кризис образования и диктатура “клипа”

Неотъемлемым условием выживания капиталистической системы является блокирование классового сознания. Эту задачу сегодня совместно решают современная система образования и монополизированный корпорациями Интернет. Французский философ Луи Альтюссер в эссе “Идеология и идеологические аппараты государства” (1970) определял школу как главный «идеологический аппарат государства». Современное массовое образование окончательно превратилось из инструмента просвещения в конвейер по производству функционально грамотных, но лишённых критического мышления, исполнителей. Оно нацелено на натаскивание к стандартизированным тестам и формирование узких компетенций, необходимых рынку, методично вымарывая стремление к фундаментальному, диалектическому познанию мира.

В свою очередь, цифровые платформы довершают процесс когнитивного отчуждения. Алгоритмы социальных сетей, функционирующие в рамках так называемой “экономики внимания”, целенаправленно фрагментируют человеческое восприятие. То, что французский философ Ги Дебор называл “Обществом спектакля” (La Société du spectacle, 1967), в эпоху платформенного капитализма мутировало в индустрию бесконечного дофаминового потребления короткого контента. Культура глубокого чтения, требующая интеллектуального усилия и концентрации – того самого усилия, которое необходимо для освоения политэкономии, философии и осознания исторического процесса, – физиологически и психологически уничтожается “клиповой культурой”. Причём стоит иметь в виду что это не является результатом целенаправленной деятельности буржуазии, а обусловлено стремлением к увеличению прибыли, что раздувает в обществах империалистической зрелости рекламу и маркетинг. То есть, имеет место тот же самый процесс, что и в случае Bullshit Jobs.

Пролетариат погружается в состояние постоянной информационной перегрузки и того, что английский философ Марк Фишер называл “рефлексивным бессилием” (reflexive impotence): обилие поверхностной информации создаёт иллюзию всезнания, но делает невозможным системный анализ причин собственной нищеты. Капитал экспроприировал не только труд, но и само время, необходимое для размышлений, подменяя подлинное знание алгоритмическим мусором.

Современный капитализм – это не оруэлловская антиутопия прямого физического принуждения, а реальность дивного нового мира Олдоса Хаксли. Адептам капитала сегодня не нужно сжигать книги Маркса или Ленина, они просто топят атомизированный пролетариат в океане информационного шума и цифровой “сомы” коротких видео, отбивая само желание сложной рефлексии.

Долговая петля: кредит как инструмент морального террора

Поскольку реальные зарплаты стагнируют с 1970-х годов, а потребление должно расти (чтобы реализовывать произведённые товары), капитал заменил рост доходов ростом долгов.

Экспроприация через финансы

Греческий экономист, профессор экономики в Школе востоковедения и африканистики Лондонского университета Костас Лапавицас в книге Profiting Without Producing: How Finance Exploits Us All (2013) показывает, что современная финансиализация – это не просто спекуляции на бирже. Это возвращение к ростовщичеству в индустриальном масштабе. Финансовый капитал извлекает прибыль напрямую из доходов рабочих через ипотеку, потребительские кредиты, комиссии и микрозаймы. Пролетарий подвергается двойной эксплуатации: сначала на рабочем месте (где изымается прибавочная стоимость), а затем в сфере потребления (где банки изымают остатки его зарплаты в виде процента).

Американский экономист Чарльз Киндлбергер в 1978 году в своём классическом историко-экономическом труде “Мировые финансовые кризисы. Мании, паники и крахи”. убедительно показал, что такая кредитная накачка неизбежно порождает мании и крахи. Но каждый крах (как в 2008 году) заканчивается тем, что государство спасает банки за счёт населения, вводя режим жёсткой экономии для рабочих.

Долг как моральное оружие

Дэвид Грэбер в исследовании “Долг. Первые 5000 лет истории” (Ad Marginem, 2015) вскрывает самую страшную функцию кредита. Долг – это инструмент глубокого морального подавления и перекладывания системной вины на индивида:

«Почему долг? Что придаёт этому понятию такую странную силу? Потребительский долг – двигатель нашей экономики. Все современные национальные государства построены на основе бюджетного дефицита. Долг превратился в ключевой вопрос международной политики. Но, похоже, никто точно не знает, что это такое и как его осмыслить.

Сила этого понятия проистекает из самого нашего неведения о том, что такое долг, из самой его гибкости. Если история чему-нибудь учит, то её урок таков: нет лучшего способа оправдать отношения, основанные на насилии, и придать им нравственный облик, чем выразить их языком долга, – прежде всего потому, что это сразу создаёт впечатление, будто сама жертва делает что-то не так. Это понимают мафиози. Так поступают командующие победоносными армиями. На протяжении тысяч лет агрессоры могли говорить своим жертвам, что те им что-то должны: они “обязаны им своими жизнями” (фраза, говорящая сама за себя) просто потому, что их не убили».

Капитализм внушил пролетариату ложную этику: ты беден не потому, что так устроена капиталистическая система, а потому, что ты “плохо инвестировал в себя”. Это порождает игру в кальмара – желание индивидуально вырваться из нищеты, а это в конечном итоге парализует классовую солидарность.

Прометеев огонь для глобального класса пролетариата

Осенью 1895 года в некрологе по случаю смерти Фридриха Энгельса Ленин извлёк для мирового пролетариата урок из книги друга и соратника Маркса “Положение рабочего класса в Англии”:

«[…] до Энгельса очень многие изображали страдания пролетариата и указывали на необходимость помочь ему. Энгельс первый сказал, что пролетариат не только страдающий класс; что именно то позорное экономическое положение, в котором находится пролетариат, неудержимо толкает его вперёд и заставляет бороться за своё конечное освобождение. А борющийся пролетариат сам поможет себе. Политическое движение рабочего класса неизбежно приведёт рабочих к сознанию того, что у них нет выхода вне социализма. С другой стороны, социализм будет только тогда силой, когда он станет целью политической борьбы рабочего класса».

Мы не знаем, когда это произойдёт, но уверены, что пролетариат и всё человечество сегодня стоит перед лицом неуклонной альтернативы: коммунизм или варварство. Капитализм нельзя исправить, улучшить, реформировать. Его следует уничтожить, создав тем самым предварительные условия для отмирания частной собственности и государства. К осознанию этого через борьбу и к развитию собственной организации должен прийти наш класс. Задача авангарда класса состоит сегодня в том, чтобы помочь пролетариату пройти этот путь как можно скорее. Практика повседневного обличения капитализма, марксистская пропаганда и помощь в низовой самоорганизации – вот те средства, которые будут способствовать формированию почвы, на которой вырастет революционная партия пролетариата.

Технологии в рамках капиталистической системы не являются нейтральными. Искусственный интеллект, робототехника и алгоритмы используются сегодня не для освобождения человечества от рутины, а для интенсификации труда, тотального цифрового контроля и пополнения резервной армии безработных. Капитализм исчерпал свою прогрессивную историческую роль. Он превратился в систему, которая поддерживает свою жизнь через уничтожение природы, создание бессмысленных рабочих мест и помещение миллионов наёмных рабочих в кредитную кабалу.

Следует преодолеть морок атомизированного общества. Пролетариат не умер – он стал глобальным, объединив в своих рядах курьера из Мумбаи, шахтёра из Конго, сборщика из Шэньчжэня и программиста из Кремниевой долины, чью работу завтра обесценит нейросеть. Мы – звенья одной цепи создания прибавочной стоимости.

Гнев без строгой научной теории – это бессильный бунт, который легко поглощается самой системой капитала. Наша задача сегодня – вернуть марксистский анализ в повседневную реальность. Принести научное понимание законов прибыли на роботизированный склад, в чат разработчиков и в университетскую аудиторию. Только осознав себя единым классом на этой огромной глобальной фабрике, мы сможем сломать машину, производящую нищету, и направить технологии на созидание подлинного человеческого будущего.

Как писал Маркс в работе “Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта”, «революция основательна. Она ещё находится в путешествии через чистилище. Она выполняет своё дело методически». Лишь после того, как она закончит свою предварительную работу, пролетариат поднимется и, торжествуя, повторит слова Гамлета: «Ты хорошо роешь, старый крот!». Коммунистическая революция не умерла. Она лишь ушла в подполье и продолжает свою невидимую, черновую работу – подтачивает фундамент буржуазного общества изнутри, подобно кроту.

Март 2026 г.

- Ленин В. И. Фридрих Энгельс // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 2. С. 9. ↑
- Маркс К. Капитал. Том первый // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 660. ↑
- В 1970–1980-х гг. Глин был активистом троцкистского Комитета за рабочий интернационал, а также советником Национального союза шахтёров (Великобритания) и Международной организации труда. ↑
- Маркс К. Наёмный труд и капитал // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 6. С. 446. ↑
- Dedrick J., Kraemer K. L., Linden G. The distribution of value in the mobile phone supply chain // Telecommunications Policy. 2011. Vol. 35. Issue 6. P. 505–521. ↑
- Маркс К. Капитал. Том первый // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 425. ↑
- Там же. С. 566–567. ↑
- Термин впервые был использован американским социологом Арли Рассел Хокшилд в работе The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling, 1983. ↑
- Тезис об узурпации “права на город” финансовым капиталом развит Харви в книге Rebel Cities: From the Right to the City to the Urban Revolution (2012) с опорой на идеи, изложенные в книге Le Droit à la ville (1968) французского социолога и философа Анри Лефевра, известного в качестве одного из первопроходцев в критике повседневной жизни, критике сталинизма, экзистенциализма и структурализма. ↑
- Термины “двойное бремя”, “глобальные сети по уходу” были впервые использованы Арли Хокшилд в статье Global Care Chains and Emotional Surplus Value (2000). Концепция также является краеугольным камнем современного левого феминизма (Нэнси Фрейзер, Сильвия Федеричи). ↑
- Мы публикуем это замечательное эссе Маркса вслед за нашей статьёй. ↑
- Маркс К. Теории прибавочной стоимости // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 26. Ч. I. С. 393–394. ↑
- Слово “дофаминовый” образовано от названия гормона и нейромедиатора в нашем мозге – дофамина. В нейробиологии дофамин – это химическое вещество, которое является важнейшей частью “системы вознаграждения” мозга. Он вызывает чувство удовольствия (или предвкушения удовольствия) и мотивацию. Мозг вырабатывает дофамин, когда мы получаем быстрый, приятный результат или новую информацию. В контексте статьи это понятие описывает то, как современные цифровые корпорации буквально эксплуатируют нашу нейробиологию. Происходит создание “дофаминовой петли” (зависимости). Алгоритмы социальных сетей (TikTok, Instagram Reels, YouTube Shorts) технологически спроектированы так, чтобы стимулировать постоянные микровыбросы дофамина. Вы “свайпаете” ленту – получаете яркую картинку, смешную шутку или шок-контент каждые 15 секунд – мозг радуется и требует повторения. Формируется химическая зависимость, похожая на зависимость от игровых автоматов.

Чтобы получить дофамин от чтения сложного текста, нужно приложить серьёзные волевые и интеллектуальные усилия. Мозг должен напрячься. Короткие видео дают мозгу “быстрый кайф” без малейших усилий. Естественно, в массе своей люди выбирают этот более лёгкий путь.

С политэкономической точки зрения использование этого термина показывает, что современный капитализм платформ научился извлекать прибыль напрямую из базовых химических реакций человека. Подсаживая атомизированного работника на дешёвый цифровой дофамин, система не только крадёт его свободное время для показа рекламы, но и отбивает саму мотивацию к глубокой рефлексии, которая жизненно необходима для формирования классового сознания. ↑
- Первым термин “клиповая культура” ввёл в обиход американский футуролог Элвин Тоффлер, который использовал этот феномен для описания усиления роли медиа, средств коммуникации в информационном обществе. ↑
- Термин из его культовой книги Capitalist Realism: Is There No Alternative?, 2009. ↑
- Слово “сома” – это прямая отсылка к роману-антиутопии Олдоса Хаксли “О дивный новый мир” (1932).

В романе мировое правительство контролирует общество не с помощью страха, пыток или тайной полиции (как в “1984” Джорджа Оруэлла), а с помощью тотального, непрекращающегося удовольствия. Государство легально и регулярно раздаёт гражданам идеальный синтетический наркотик под названием “сома”. Если человек начинает грустить, задумываться о несправедливости устройства мира или испытывать малейший дискомфорт, он просто принимает дозу сомы – и погружается в состояние безмятежного, искусственного счастья. Девиз этого общества: «Сомы грамм – и нету драм». Наркотик делает людей абсолютно покорными и довольными своим рабским положением.

Как и книжный наркотик, цифровой контент снимает симптомы стресса и экзистенциальной пустоты, но не преодолевает их реальную причину. Он заполняет мозг информационным шумом, не оставляя физиологического ресурса на чтение того же Маркса.

Главный ужас системы Хаксли (и платформенного капитализма) заключается в том, что угнетённые классы сами, добровольно и с радостью потребляют этот наркотик, ещё и принося огромную прибыль корпорациям “экономики внимания”. Таким образом, “цифровая сома” – это технологически выверенный информационный транквилизатор. Он парализует политическую волю рабочего класса, подменяя реальное сопротивление и классовую солидарность дешёвым виртуальным эскапизмом. ↑
- Избирался депутатом парламента Греции на всеобщих выборах января 2015 года от партии СИРИЗА, но после раскола в ней перешёл в “Народное единство” в августе 2015 года. На выборах в Европарламент 2024 года выдвигается от партии Яниса Варуфакиса ΜέΡΑ25. ↑
- Перевод книги на русский язык вышел в 2010 году. ↑
- Грэбер Д. Долг. Первые 5000 лет истории. М.: Ад Маргинем, 2015. С. 10. ↑
- Ленин В. И. Указ. соч. С. 9. ↑
- Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 8. С. 205. ↑