Анатомия глобального отчуждения: Политэкономия структурного кризиса и миф постиндустриализма

Contents

• Теоретический фундамент: переменный капитал и война всех против всех
• Анатомия структурных сдвигов: от мифа о “деиндустриализации” к терциаризации
• Иллюзия богатства и падающая доля труда

Современный глобальный капитализм не преодолел противоречий ранних стадий своего развития. Как мы продемонстрировали в первом номере нашего журнала (статья “От Манчестера Энгельса к глобальному Манчестеру”), капитал не изменил своей хищнической природы, а лишь масштабировал адские условия фабричного Манчестера XIX века до размеров всей планеты. Столкнувшись с неумолимым действием закона тенденции нормы прибыли к понижению, система осуществила тектонический пространственный сдвиг: вынесла значительную часть физического производства в регионы с дешёвой рабочей силой, а пролетариат старых империалистических метрополий подчинила цифровому тейлоризму, современным формам сдельной оплаты труда (так называемой гиг-экономике) и изнуряющей культуре сверхэксплуатации “996”. Буржуазная статистика и реформистские институты стремятся замаскировать этот потогонный конвейер мифами о “постиндустриальном обществе” и “экономике знаний”, скрывая за стерильными терминами реальный факт абсолютного и относительного обнищания масс.

Однако сегодня капиталистическая экспансия порождает физиологическое истощение и, по выражению Энгельса, “социальное убийство”¹ самого рабочего класса, чьи демографические ресурсы буквально сгорают в топке платформенного надзора и империалистических войн. Навязанная атомизация и ложное сознание, подпитываемое иллюзиями финансового фетишизма (мнимого соучастия в капитале через владение акциями) и идеологическим тупиком “капиталистического реализма” – буржуазной гегемонии, внушающей безальтернативность капитализма, – порождают беспрецедентную конкуренцию внутри пролетариата, парализуя его волю к сопротивлению. Срыв декораций буржуазной апологетики и обнажение глубинной структуры класса “в себе” указывают единственно возможный вектор его исторического развития. Этот путь требует переплавки внутренней конкуренции в пролетарскую солидарность, разрыва с соглашательским профсоюзным реформизмом и формирования независимого коммунистического авангарда как условия грядущей мировой коммунистической революции.

Построение мировой коммунистической партии, провозглашенное в нашем “Манифесте” как результат действительного революционного движения, требует ясного понимания текущего состояния рабочего класса. Первоочередной задачей становится объективное исследование его глубинной структуры, демографических пределов выживания и реального уровня сознания.

Теоретический фундамент: переменный капитал и война всех против всех

Почему глобальному капитализму, раздираемому острейшими противоречиями, удалось пережить череду кризисов и выстроить современную планетарную архитектуру угнетения? Ответ кроется не в мнимой устойчивости системы, а в холодной логике политэкономии. Капитал нашёл историческую лазейку, позволившую ему отсрочить действие неумолимого закона тенденции нормы прибыли к понижению. Точный математический и структурный механизм этого спасения раскрывается через анализ классических «противодействующих причин», о которых Карл Маркс писал в III томе “Капитала”. Внешняя торговля и вывоз капитала выступают мощнейшим тормозом падения нормы прибыли. Если норма прибыли выражается формулой

,

то пространственный сдвиг позволяет капиталу бить сразу по всем переменным: радикально снижать стоимость переменного капитала – рабочей силы (v), удешевлять элементы постоянного капитала (c) через грабёж дешёвых ресурсов и максимизировать прибавочную стоимость (m) за счёт абсолютного удлинения рабочего дня.

«Поскольку внешняя торговля удешевляет отчасти элементы постоянного капитала, отчасти необходимые жизненные средства, в которые превращается переменный капитал, она способствует повышению нормы прибыли, так как повышает норму прибавочной стоимости и понижает стоимость постоянного капитала. Она вообще влияет в этом смысле, позволяя расширять масштабы производства. Таким образом она ускоряет, с одной стороны, накопление, а с другой стороны, уменьшение переменного капитала по сравнению с постоянным, а потому ускоряет и понижение нормы прибыли. Точно также расширение внешней торговли хотя и служило в младенческий период капиталистического способа производства базисом для него, однако, с его развитием, вследствие присущей этому способу производства внутренней необходимости, вследствие его потребности в постоянно расширяющемся рынке, оно стало его собственным результатом».²

Однако одновременно с этим непреложно действует всеобщий закон капиталистического накопления: в погоне за прибылью капиталист внедряет новые технологии, что ведёт к росту органического строения капитала (c/v). В ходе этого неизбежного относительного уменьшения переменной части капитала действует правило:

«Раз даны общие основы капиталистической системы, в ходе накопления непременно наступает такой момент, когда развитие производительности общественного труда становится мощнейшим рычагом накопления».³

Здесь кроется корневое противоречие системы: вытесняя живой труд (единственный источник прибавочной стоимости) машинами, капитал сам подрывает базу своей прибыльности. Именно поэтому буржуазия вынуждена с маниакальной жестокостью компенсировать падение нормы прибыли путём абсолютного и относительного удлинения рабочего дня, выжимая из оставшихся рабочих максимум абсолютной прибавочной стоимости.

Это означает, что потребность общества в живом труде относительно уменьшается. Каждое новое поколение капиталистического общества для производства того же объёма продукции использует всё меньше рабочих на единицу капитала. Именно в этом относительном сокращении необходимого рабочего населения «непосредственно проявляется промышленный и отличительный исторический характер способа производства, основанного на капитале»⁴.

Вытеснение живого труда машинами – это не побочный эффект, а глубинная сущность системы. Это “Новые времена” Чарли Чаплина – процесс механического пожирания человеческого труда, где рабочий буквально становится винтиком безостановочного конвейера.

Показательны в этом отношении регулярные отчёты Всемирного экономического форума (ВЭФ) о “Будущем рабочих мест” (Future of Jobs Report) и исследования консалтингового гиганта McKinsey. Апологеты капитала прогнозируют, что ИИ и автоматизация в ближайшие годы уничтожат до 85 миллионов рабочих мест, но якобы создадут 97 миллионов “инновационных” вакансий, требуя от пролетариата лишь постоянного переобучения (reskilling / upskilling). За этим буржуазным эвфемизмом скрывается формирование невиданной по масштабам резервной армии труда. Те “новые рабочие места”, о которых радостно рапортует ВЭФ, – это в большинстве своём не высокооплачиваемые инженеры, а низкооплачиваемые операторы разметки данных (data labelers) в странах так называемого “Глобального Юга” и работники алгоритмически контролируемых складов. Капитал просто использует инновации для дальнейшей деквалификации труда и максимального удешевления стоимости рабочей силы.

Алгоритмизация и роботизация приводят к колоссальной стандартизации труда. Сегодня капитализм вплотную приблизился к ситуации, когда “каждый рабочий может производить всё, что угодно”, а значит, “каждый может занять место другого”. Это был подмечено Марксом ещё в середине XIX века:

«Рост производительного капитала означает также накопление и концентрацию капиталов. Следствием централизации капиталов является большее разделение труда и более широкое применение машин. Более развитое разделение труда сводит на нет профессиональное искусство рабочего, ставя на место этого искусства работу, которую может выполнить каждый, и увеличивая тем самым конкуренцию между рабочими.

Эта конкуренция становится тем более сильной, что разделение труда даёт возможность одному рабочему выполнять работу троих. Применение машин приводит к тому же результату, и притом в гораздо большем масштабе».⁵

Эта взаимозаменяемость порождает чудовищную конкуренцию. В 1844 году Маркс вывел железную закономерность: разделение труда низводит профессиональное искусство работника до однообразной операции, которую может выполнить каждый, в результате чего неминуемо «увеличивается конкуренция среди рабочих»⁶. Эту же мысль Фридрих Энгельс высказал в 1845 году в работе “Положение рабочего класса в Англии”:

«Конкуренция есть наиболее полное выражение господствующей в современном гражданском обществе войны всех против всех. Эта война, война за жизнь, за существование, за всё, а следовательно в случае необходимости и война на жизнь и на смерть, протекает не только между различными классами общества, но и между отдельными членами этих классов; один стоит у другого на пути, и поэтому каждый старается оттеснить остальных и занять их место.

Рабочие конкурируют между собой […]. Ткач, работающий на механическом станке, конкурирует с ручным ткачом; безработный или низкооплачиваемый ручной ткач конкурирует с другим ткачом, имеющим работу или получающим большую плату, и стремится его вытеснить. Эта конкуренция рабочих между собой является для них наихудшей стороной современных отношений; это самое сильное оружие буржуазии против пролетариата».⁷

В XXI веке эта война приобрела глобальный масштаб, усугублённый структурными сдвигами и физиологическим истощением класса.

Анатомия структурных сдвигов: от мифа о “деиндустриализации” к терциаризации

Чтобы скрыть противоречия системы, буржуазная статистика предлагает нам трёхсекторную модель экономики: сельское хозяйство, промышленность, услуги. Опираясь на отчёты ЮНИДО (Structural Change in the World Economy) и МОТ (Global Shifts in the Employment Structure), находящиеся на службе у капитала экономисты провозглашают наступление бесклассовой “постиндустриальной эпохи”.

Действительно, цифры показывают тектонические сдвиги:

- с 1970 по 2005 год доля сектора услуг в мировой добавленной стоимости выросла с 52 % до 68 %;

- деаграризация в зонах старого капитализма практически завершена (доля занятых в сельском хозяйстве упала до 1–3 %), а в странах вроде Китая и Индии десятки миллионов крестьян перетекают в города;

- доля Азии в мировой промышленной добавленной стоимости взлетела, в то время как Европа и Северная Америка переживают так называемую “деиндустриализацию”.

Здесь мы обязаны сделать принципиальное отступление и разоблачить сам антинаучный термин “деиндустриализация”. Исторически он использовался в разных контекстах; в частности, в “Плане Моргентау” (1944) он обозначал целенаправленный демонтаж германской промышленности как инструмент послевоенного подавления конкурента. В 1970–1980-е годы, столкнувшись с глубоким структурным спадом, буржуазные экономисты присвоили этот термин и переосмыслили его как якобы естественный и безболезненный переход Запада к “экономике знаний” – что является идеологической мистификацией, скрывающей реальное содержание процесса.

С марксистской же точки зрения, за эвфемизмом “деиндустриализация” скрывается процесс масштабного обесценивания и уничтожения капитала, а именно гигантских масс “мёртвого труда” (постоянного капитала). Как показал Карл Маркс в III томе “Капитала”, подобное уничтожение происходит в условиях структурного кризиса перенакопления: когда закон тенденции нормы прибыли к понижению парализует капиталистическое производство, система восстанавливает рентабельность лишь варварским путём, физически уничтожая или радикально обесценивая ранее накопленные производительные силы. Фабрики закрываются и ржавеют не потому, что они больше не могут производить полезные для общества вещи, а потому, что овеществлённый в них мёртвый труд больше не может функционировать как капитал, то есть не способен выжимать достаточную прибавочную стоимость из живого труда. “Деиндустриализация” – это не шаг в светлое постиндустриальное будущее, а закономерная фаза жестокого сжигания избыточного капитала.

Но если старое индустриальное ядро империалистических метрополий частично сгорает в огне кризисов, а частично выносится в регионы “нового” капитализма, что же представляет собой тот колоссальный и раздутый “сектор услуг”, который, по утверждению буржуазии, пришёл на смену заводам? Чтобы ответить на этот вопрос, марксистский анализ должен обнажить ложность самой методологической базы буржуазной статистики. Основатели трёхсекторной модели (А. Фишер и К. Кларк) опирались на ошибочное допущение Адама Смита, полагавшего, что производителен лишь труд, закрепляющийся в материальном, долговечном предмете. Маркс камня на камне не оставляет от этой иллюзии:

«Производительный труд определяется здесь с точки зрения капиталистического производства, и А. Смит в данном случае проник в самую суть дела, попал прямо в точку. Одна из его крупнейших научных заслуг (как правильно отметил Мальтус, это смитовское различение между производительным и непроизводительным трудом остаётся основой всей политической экономии буржуазного общества) состоит в том, что он определяет производительный труд как такой труд, который обменивается непосредственно на капитал, т. е. определяет его тем обменом, посредством которого производственные условия труда и стоимость вообще, деньги или товары, впервые только и превращаются в капитал (а труд – в наёмный труд в научном смысле этого слова).

Этим самым абсолютно установлено также, что такое непроизводительный труд. Это – такой труд, который обменивается не на капитал, а непосредственно на доход, т. е. на заработную плату или прибыль (а также, конечно, и на те различные рубрики, которые существуют за счёт прибыли капиталиста, каковы процент и рента). Там, где всякий труд отчасти ещё сам себя оплачивает (как, например, земледельческий труд барщинного крестьянина), отчасти же обменивается непосредственно на доход (как мануфактурный труд в городах Азии), там не существует капитала и наёмного труда в смысле политической экономии буржуазного общества. Эти определения взяты, стало быть, не из вещественной характеристики труда (не из природы его продукта и не из тех определённых свойств, которые присущи труду как конкретному труду), а из определённой общественной формы, из тех общественных производственных отношений, в которых этот труд осуществляется. Актёр, например, и даже клоун, является, в соответствии с этим, производительным работником, если он работает по найму у капиталиста (антрепренёра), которому он возвращает больше труда, чем получает от него в форме заработной платы; между тем мелкий портной, который приходит к капиталисту на дом и чинит ему брюки, создавая для него только потребительную стоимость, является непроизводительным работником. Труд первого обменивается на капитал, труд второго – на доход. Первый род труда создаёт прибавочную стоимость; при втором потребляется доход».⁸

Чтобы навсегда закрыть дискуссию с певцами “экономики знаний”, необходимо вспомнить ключевой методологический критерий Маркса:

«“Производительный труд” – это такая характеристика труда, которая непосредственно не имеет абсолютно ничего общего с определённым содержанием труда, с его особой полезностью или со специфической потребительной стоимостью, в которой он выражается».⁹

Маркс поясняет это на конкретном примере:

«Писатель является производительным работником не потому, что он производит идеи, а потому, что он обогащает книгопродавца, издающего его сочинения, т. е. он производителен постольку, поскольку является наёмным работником какого-нибудь капиталиста».¹⁰ Критерий производительности труда у Маркса – не вещественная природа продукта, а общественное производственное отношение: производителен тот труд, который обменивается на капитал и создаёт прибавочную стоимость. Курьер Glovo, оператор колл-центра или водитель Uber – такие же производительные пролетарии, как ткачи или шахтёры. Буржуазная статистика продолжает сохранять ненаучное разделение между секторами, имеющее хронологический, а не логический характер. В наше время первичный (аграрный) и третичный (услуги) сектора стали полностью капиталистическими и перешли к типу массового производства, характерного для вторичного (промышленного) сектора, переняв его методы: стандартизацию, механизацию и автоматизацию.

Мы решительно отвергаем попытки социологов исключить так называемый “прекариат” из рядов рабочего класса. При этом мы не забываем, что социологический миф о “прекариате” маскирует тот факт, что нестабильная, лишённая гарантий занятость (как естественное состояние относительного перенаселения) всегда была исторической нормой для пролетариата. Период так называемого “государства всеобщего благосостояния” (welfare state) после второй мировой войны был лишь временной аномалией, продуктом послевоенного экономического бума. С сокращением нормы прибыли капитал возвращает наш класс в его естественное состояние тотальной незащищённости.

Мы вновь убеждаемся в строгой инвариантности марксистской доктрины: так называемые “инновационные” платформы гиг-экономики не создали новой политэкономической реальности. Они лишь довели до технологического совершенства самую архаичную и варварскую форму оплаты – сдельную (поштучную) заработную плату, которая, как отмечал Маркс, является формой, наиболее соответствующей капиталистическому способу выжимания пота и идеальным инструментом для разобщения рабочих.

Как бы то ни было, поверхностный взгляд зачастую классифицирует курьеров или водителей такси с собственными машинами как “типичную мелкую буржуазию”, ошибочно уравнивая их, например, с крестьянами царской России лишь на том основании, что они формально владеют средством производства – собственным автомобилем. Более того, необходимо понимать, что в лице “цифрового” таксиста мы сталкиваемся с широко распространённым при капитализме феноменом смешанной социальной фигуры. Чаще всего вечером или по выходным дням этот человек – таксист, а днём – классический наёмный работник на стройке или фабрике; очень редко он полностью занят лишь трудом по извозу через Bolt или Uber.

Анализируя подобные смешанные, переходные фигуры, Карл Маркс подробно разбирал положение самостоятельных ремесленников и крестьян в капиталистическом обществе. Он указывал, что в условиях господства капитала такой полусамостоятельный работник экономически «подвергается раздваиванию»¹¹. Классический мелкий производитель выступал на рынке как продавец товара, а не своей рабочей силы. Обладая собственными средствами производства, он был по отношению к самому себе и капиталистом, и наёмным рабочим:

«Он, таким образом, как капиталист, уплачивает самому себе заработную плату и извлекает прибыль из своего капитала, т. е. эксплуатирует себя самого как наёмного рабочего и, в виде прибавочной стоимости, платит себе самому ту дань, которую труд вынужден отдавать капиталу».¹²

Именно благодаря реальной собственности на землю или инструменты крестьянин и ремесленник имели возможность присваивать себе свой собственный прибавочный труд (созданную прибавочную стоимость).

Однако попытка буржуазной социологии натянуть эту модель на современного платформенного таксиста или IT-специалиста является идеологическим подлогом. Если крестьянин прошлого раздваивался на капиталиста и рабочего, чтобы оставить прибавочную стоимость себе, то современный гиг-работник раздваивается исключительно в формах своей эксплуатации чужим капиталом. Днём он подвергается прямой эксплуатации со стороны промышленного капитала (на заводе или стройке), а вечером садится в свой автомобиль, чтобы подвергнуться скрытой, алгоритмической эксплуатации со стороны собственников цифровой платформы.

В отличие от крестьянина, который был независимым товаропроизводителем, контролировавшим весь цикл своего хозяйства и свой выход на рынок, современный платформенный работник не продаёт независимый товар на свободном рынке. Он не контролирует ни ценообразование, ни клиентскую базу, ни сам процесс труда – всё это монополизировано корпорацией. Он производительно трудится (то есть способствует возрастанию капитала), создавая колоссальную прибавочную стоимость, но эта стоимость, в отличие от продукта ремесленника, присваивается третьим лицом – собственниками платформы.

Как проницательно замечал Маркс, капиталистическая система любит навязывать свой облик и терминологию отношениям, которые имеют иную суть, порождая фикции (как, например, чисто номинальное владение крестьянином землёй, обременённой ипотекой). Юридический статус “независимого подрядчика-партнёра” для водителя такси – это именно такая капиталистическая фикция. Подобный миф активно культивируется не только в логистике, но и в высокотехнологичных секторах. Например, сооснователь ИИ-стартапа Browser-Use цинично сравнивает труд своих программистов по 70 часов в неделю с трудом немецких фермеров, которые «встают в пять утра и работают без выходных». Но точно так же, как таксист не контролирует агрегатор, наёмный IT-разработчик не обладает правами на создаваемую им нейросеть; его сверхтруд служит лишь тому, чтобы венчурный капиталист успел монетизировать продукт быстрее конкурентов.

Подлинным средством производства, выступающим здесь как капитал и диктующим условия создания прибавочной стоимости, является цифровой алгоритм и агрегированные базы данных корпорации. По Марксу, «средства производства становятся капиталом лишь постольку, поскольку они, обособившись, выступают против труда как самостоятельная сила»¹³. По отношению к монополистическому капиталу автомобиль таксиста или персональный компьютер программиста выступают лишь как орудия труда. Платформа полностью подчиняет себе этот труд, превращая формальное владение этими средствами производства (автомобилем) лишь в удобный предлог для перекладывания издержек по амортизации, страховке и топливу на плечи самого пролетария.

Такова «тенденция развития в той общественной формации, в которой преобладает капиталистический способ производства»¹⁴: капитал неизбежно лишает работника реальной самостоятельности, стирая всякую независимость и превращая номинального собственника средств производства в абсолютно зависимого, изнуренного наёмного раба цифрового конвейера.

Однако марксистская диалектика требует видеть здесь не только абсолютное подчинение, но и материальную подготовку краха самой системы. Создавая глобальные платформы координации и логистики, капитал доводит обобществление труда до невиданных масштабов. Алгоритмы Amazon или Uber – это искажённая, отчуждённая форма плановой экономики. Она концентрирует в себе обобществлённое знание и координацию труда в масштабах, немыслимых для отдельного предприятия. В этом смысле они воплощают то, что Маркс называл всеобщим общественным знанием – превращением общественного знания в непосредственную производительную силу. Однако целевая функция этих систем принципиально иная, чем у плановой экономики: они оптимизируют не удовлетворение общественных потребностей, а извлечение прибыли. Это не плановая экономика, а её отчуждённый двойник – обобществление процесса при сохранении частного присвоения результата.

«Развитие основного капитала является показателем того, до какой степени всеобщее общественное знание [Wissen, knowledge] превратилось в непосредственную производительную силу, и отсюда – показателем того, до какой степени условия самого общественного жизненного процесса подчинены контролю всеобщего интеллекта и преобразованы в соответствии с ним; до какой степени общественные производительные силы созданы не только в форме знания, но и как непосредственные органы общественной практики, реального жизненного процесса»¹⁵.

Эта колоссальная производительная сила уже вступает в неразрешимое противоречие с узкой частнособственнической оболочкой венчурного капитала. Задачей пролетариата является не разрушение этих цифровых цепей, а их экспроприация после коммунистической революции и перенастройка на удовлетворение общественных потребностей, а не максимизацию прибыли. Высочайшая степень “самоэксплуатации” этих работников обусловлена не “свободой независимого предпринимателя”, а жесточайшей сдельной формой заработной платы.

Ярчайшим примером маскировки этого потогонного выжимания прибавочной стоимости служит экспансия культуры “996” (работа с 9 утра до 9 вечера 6 дней в неделю) из азиатских ИТ-корпораций в западные стартапы Кремниевой долины и Нью-Йорка. Буржуазная пресса с удивлением фиксирует, как венчурный капитал открыто требует от наёмных программистов и разработчиков искусственного интеллекта 70–80-часовой рабочей недели. Это корпоративное принуждение зародилось в Азии, где капиталисты вроде основателя Alibaba Джека Ма называли график “996” «огромным благословением», а глава JD.com Ричард Лю открыто клеймил рабочих, отказывающихся от переработок, «лентяями». Сверхдлинный рабочий день в западных стартапах имеет, впрочем, и собственную историю, не сводимую к импорту азиатской практики – венчурный капитал Кремниевой долины выработал собственную идеологию сверхинтенсивного труда. Прикрываясь бесплатными абонементами в спортзал и идеологическими лозунгами об “одержимости клиентом” и поиске работников с характером “спортсменов-олимпийцев”, корпорации прибегают к самому примитивному методу первоначального накопления капитала – максимизации абсолютной прибавочной стоимости путём варварского удлинения рабочего дня. Эта тотальная колонизация жизни капиталом доходит до того, что ИТ-работников селят в так называемые “хакер-хаусы” (hacker-houses), стирая последние границы между рабочим местом и зоной физиологического воспроизводства. Как признаются сами адепты этой культуры, их сверхтруд превращается в «зависимость, похожую на видеоигры». Это идеальная форма отчуждения: пролетарий, чья эксплуатация достигла стадии геймификации, добровольно работает на износ, воспринимая выжимание из себя прибавочной стоимости как увлекательный процесс.

Более того, как показал британский философ Марк Фишер в работе “Капиталистический реализм”, в эпоху так называемого “постфордизма” (после конца 1970-х годов) отказ капитала от старых дисциплинарных фабричных графиков и пирамидальных иерархий привёл не к свободе, а к тотальному усилению контроля над рабочими, то есть реальному подчинению труда капиталу. Декларируемая “гибкость” графика на деле обернулась обязанностью постоянных переработок, где от сотрудника требуется не просто отработать часы, но “реализовать себя”, демонстрируя постоянный энтузиазм. Фишер называет это явление «рыночным сталинизмом» – системой, сочетающей безжалостные рыночные императивы с чудовищной бюрократической отчётностью, где символы достижений (заполнение кипы метрик эффективности) становятся важнее самой работы.¹⁶ Это подтверждают и сами капиталисты: как открыто признают партнёры инвестфондов уровня Menlo Ventures, принуждение к графику “996” неизбежно ведёт к «имитации бурной деятельности». Это система, сочетающая безжалостные рыночные императивы с чудовищной бюрократизацией процесса труда, где символы достижений (заполнение метрик эффективности) маскируют тотальное отчуждение. Рабочий, запертый в офисе на 12 часов, физически не способен быть продуктивным всё это время, но система заставляет его симулировать производительность ради выполнения алгоритмических показателей.

Таким образом, это не мелкая буржуазия и не привилегированная каста творцов, а пролетариат, втянутый в закамуфлированные под “партнёрство” отношения наёмного труда.

Преувеличиваемая и используемая буржуазией в идеологических целях “деиндустриализация” Запада – это не “смерть промышленности”, а её пространственная и функциональная фрагментация.

Более того, сама структура обрабатывающей промышленности, как свидетельствуют данные ЮНИДО, претерпела колоссальную внутреннюю дифференциацию. Традиционные отрасли (текстиль, металлообработка) уступают место высокотехнологичным секторам (IT, химическая промышленность, точное приборостроение). Этот процесс протекает в мире крайне неравномерно: в то время как США радикально перешли к разработке IT и химии за счёт упадка традиционных сфер, Китай совершил скачок от тяжёлой промышленности к производству электроники и транспортного оборудования. Заметную аномалию среди развитых стран представляет Италия, где парадоксальным образом сохраняется высокая доля традиционных отраслей (текстиль, обувь). Индия модернизируется медленно, оставаясь в секторе базовых металлов и химии, а Россия и вовсе застыла в структурной стагнации, опираясь почти исключительно на добычу ресурсов и металлургию. Эта международная диспропорциональность производственных цепочек лишь усиливает разобщённость глобального пролетариата.

Буржуазные экономисты (такие как Ричард Болдуин или теоретики Всемирного банка) попытались бы возразить нам, ссылаясь на теорию “глобальных цепочек стоимости” (Global Value Chains) и так называемую “кривую улыбки” (smile curve). Они утверждают, что перенос производств в Азию – это естественный прогресс, при котором Запад справедливо оставляет себе самые высокодоходные и “интеллектуальные” стадии: исследования, дизайн и маркетинг, в то время как физическая сборка якобы объективно приносит минимум стоимости. Следовательно, утверждают они, так называемая “деиндустриализация” Запада – это позитивный переход к “экономике знаний”.

Однако, опираясь на экономическое наследие Маркса и ленинскую теорию империализма, мы легко вскрываем эту апологетику. Буржуазные теоретики “глобальных цепочек стоимости” намеренно упускают закон модификации стоимости на мировом рынке. Как указывал Маркс:

«В каждой стране существует известная средняя интенсивность труда; труд, не достигающий этой средней интенсивности, означает затрату на производство данного товара времени больше, чем общественно необходимо в этой стране, и потому не является трудом нормального качества. Только та степень интенсивности, которая поднимается выше национальной средней, изменяет в данной стране измерение стоимости простой продолжительностью рабочего времени. Иначе обстоит дело на мировом рынке, интегральными частями которого являются отдельные страны. Средняя интенсивность труда изменяется от страны к стране; здесь она больше, там меньше. Эти национальные средние образуют, таким образом, шкалу, единицей измерения которой является средняя единица труда всего мира. Следовательно, более интенсивный национальный труд по сравнению с менее интенсивным производит в равное время большую стоимость, которая выражается в большем количестве денег.

Но закон стоимости в его интернациональном применении претерпевает ещё более значительные изменения благодаря тому, что на мировом рынке более производительный национальный труд принимается в расчёт тоже как более интенсивный, если только конкуренция не принудит более производительную нацию понизить продажную цену её товара до его стоимости.

Интенсивность и производительность национального труда в данной стране поднимается выше интернационального уровня в той самой мере, в какой развивается капиталистическое производство этой страны. Следовательно, различные количества товаров одного и того же вида, производимые в различных странах в равное рабочее время, имеют неодинаковые интернациональные стоимости, выражающиеся в различных ценах, т. е. в денежных суммах, различных по величине в зависимости от различия интернациональных стоимостей. Таким образом, относительная стоимость денег меньше у нации с более развитым, чем у нации с менее развитым капиталистическим способом производства. Отсюда следует, что номинальная заработная плата, т. е. выраженный в деньгах эквивалент рабочей силы, у первой нации будет выше, чем у второй; но это отнюдь ещё не значит, что там будет больше и действительная заработная плата, т. е. количество жизненных средств, находящихся в распоряжении рабочего».¹⁷

Даже при формально “свободной” торговле один час труда инженера в старых империалистических метрополиях обменивается на десятки часов изнурительного труда рабочего в Бангладеш. Западный капитал присваивает эту разницу не просто как монопольную ренту, но как результат объективного неэквивалентного обмена: более бедная нация систематически отдаёт бóльшую массу материализованного живого труда за меньшую.

Как доказал Маркс в III томе “Капитала” (превращение прибавочной стоимости в прибыль), стоимость создаётся исключительно живым производительным трудом в процессе производства, а не в офисах маркетологов. То, что буржуазные аналитики называют “высокой добавленной стоимостью” западных брендов и IT-монополий, на деле является гигантской империалистической рентой. Согласно логике Ленина, современный империализм – это не просто несправедливый торговый обмен, это тотальный диктат финансового капитала и сращивание банковских монополий с государственным аппаратом. Экспорт капитала (а не только товаров) служит главным инструментом замедления кризиса в крупнейших империалистических центрах. Транснациональные монополии империалистических метрополий посредством неэквивалентного обмена, финансового диктата и патентов на интеллектуальную собственность просто перекачивают (присваивают) прибавочную стоимость, созданную гиперэксплуатируемым индустриальным пролетариатом “Глобального Юга”. Западный капитал не стал производить больше “интеллектуального богатства” – он стал эффективнее паразитировать на мировом рабочем классе.

Чтобы окончательно развенчать буржуазный миф об исчезновении индустриального труда, достаточно обратиться к агрегированным базам данных Международной организации труда (ILOSTAT). Статистика неумолима: физически промышленный пролетариат не исчез, а достиг абсолютного исторического максимума. В глобальном масштабе в индустриальном секторе (обрабатывающая промышленность, добыча полезных ископаемых и строительство) сегодня занято от 750 до 800 миллионов рабочих. Принципиально изменилась лишь их географическая концентрация: более 60 % этой колоссальной армии труда теперь сосредоточено в странах “Глобального Юга”, преимущественно в Азии (Китай, Индия, Вьетнам, Бангладеш, Индонезия). Капитал осуществил масштабный пространственный сдвиг, перенеся физическое производство фабрик Детройта и Шеффилда в промышленные зоны Гуанчжоу и Дакки. И если в XIX веке мощь европейской индустрии была зафиксирована на монументальном полотне Адольфа фон Менцеля “Железопрокатный завод” (1875), воспевавшем изнурительный труд немецких рабочих, то сегодня этот индустриальный ад скрыт от глаз западного филистера за высокими заборами азиатских мегафабрик.

Иллюзия богатства и падающая доля труда

Чтобы удержать рабочий класс в повиновении, капитал использует мощнейшее идеологическое оружие – статистическую иллюзию роста доходов. Отчёты центров изучения неравенства (например, LIS Data Center) деконструируют “миф об обнищании среднего класса”, показывая, что за последние 40 лет реальные трудовые доходы домохозяйств в западных странах абсолютно выросли (в среднем на 33 % за 30 лет).

Более того, Всемирный банк регулярно отчитывается об исторических успехах капитализма в искоренении нищеты, подчёркивая, что сотни миллионов людей преодолели черту абсолютной бедности (искусственно установленную самими же буржуазными институтами на уровне двух долларов в день).

Марксизм строго различает абсолютное и относительное обнищание. Экономический “пирог”, благодаря технологиям, растёт колоссальными темпами. Однако фундаментальные макроэкономические исследования (The Declining Labor Share of Income) неопровержимо доказывают: с 1980-х годов доля национального дохода, идущая на оплату труда, неуклонно падает по всему миру. Уже поэтому тезис об “росте доходов” требует методологической оговорки: данные LIS Data Center и Всемирного банка фиксируют рост потребительских возможностей, но не учитывают удорожание базовых условий воспроизводства рабочей силы. Именно этот разрыв между ростом потребительских доходов и ростом стоимости воспроизводства является ключевым для понимания относительного обнищания в марксистском смысле.

Данные World Inequality Lab и сводные отчёты Oxfam фиксируют устойчивую тенденцию к концентрации капитала, что подтверждает актуальность всеобщего закона капиталистического накопления Маркса в современных условиях: декларируемый буржуазией рост потребительских возможностей пролетарских масс (возможность купить дешёвый смартфон или одежду) полностью нивелируется их тотальным классовым лишением собственности на средства производства и беспрецедентным удорожанием базовых условий выживания – жилья и медицины. Здесь во всей полноте раскрывается абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления, выведенный Марксом:

«Чем больше общественное богатство, функционирующий капитал, размеры и энергия его возрастания, а следовательно, чем больше абсолютная величина пролетариата и производительная сила его труда, тем больше промышленная резервная армия. […] накопление богатства на одном полюсе есть в то же время накопление нищеты, муки труда, рабства, невежества, огрубения и моральной деградации на противоположном полюсе, т. е. на стороне класса, который производит свой собственный продукт как капитал».¹⁸

Основными драйверами этого процесса служат автоматизация и удешевление постоянного капитала. Капитал целенаправленно замещает живой труд машинным. Парадокс современности в том, что рабочий сегодня потребляет больше товаров в абсолютном выражении, чем его дед в 1980 году, но степень его эксплуатации многократно возросла. Вся сверхприбыль от ИТ-революции экспроприирована корпорациями, а малая абсолютная прибавка крох со стола буржуазии служит материальной базой для политического оппортунизма рабочей аристократии старых империалистических метрополий.

Защитники капитализма из МВФ или ВЭФ любят противопоставлять этому абсурдную буржуазную теорию “человеческого капитала”¹⁹ и концепцию “созидательного разрушения”. Их аргумент сводится к тому, что технологическая безработица носит временный характер: автоматизация якобы неизбежно создаёт спрос на новые, более творческие профессии, а пролетариату нужно лишь “повышать квалификацию” (upskilling).

Эта либеральная иллюзия разбивается о всеобщий закон капиталистического накопления. Вопреки сказкам неоклассической школы, Маркс неопровержимо показал, что внедрение машин при капитализме служит не облегчению труда, а его максимальному удешевлению и слому классового сопротивления рабочих;

В самом начале главы “Машины и крупная промышленность” Маркс пишет:

«Джон Стюарт Милль говорит в своих “Основаниях политической экономии”: «Сомнительно, чтобы все сделанные до сих пор механические изобретения облегчили труд хотя бы одного человеческого существа».

Но перед капиталистически применяемыми машинами вовсе и не ставится такой цели.

Подобно всем другим методам развития производительной силы труда, они должны удешевлять товары, сокращать ту часть рабочего дня, которую рабочий употребляет на самого себя, и таким образом удлинять другую часть его рабочего дня, которую он даром отдаёт капиталисту. Машины – средство производства прибавочной стоимости».²⁰

В пятом разделе этой же главы (который так и называется – “Борьба между рабочим и машиной”) Маркс прямо пишет, что капитал осознанно финансирует изобретение новых станков, чтобы заменить бастующих квалифицированных рабочих покорными механизмами:

«Однако машина действует не только как могущественный конкурент, постоянно готовый сделать наёмного рабочего “избыточным”. Она громогласно и преднамеренно прокламируется и используется капиталом как враждебная рабочему сила. Она становится самым мощным боевым орудием для подавления периодических возмущений рабочих, стачек и т. д., направленных против самодержавия капитала. По Гаскеллу, паровая машина с самого начала сделалась антагонистом “человеческой силы” и дала капиталистам возможность разбивать растущие притязания рабочих, которые угрожали кризисом зарождающейся фабричной системе. Можно было бы написать целую историю таких изобретений с 1830 г., которые были вызваны к жизни исключительно как боевые средства капитала против возмущений рабочих».²¹

Там же Маркс приводит слова шотландского инженера и изобретателя Джеймса Несмита, который изобрёл новый паровой молот именно в ответ на забастовки кузнецов. Перед комиссией тред-юнионов Несмит свидетельствовал:

«Характерная черта наших современных механических усовершенствований – введение автоматических рабочих машин. Теперь машинному рабочему приходится не самому работать, а лишь наблюдать за прекрасной работой машины, что доступно всякому подростку. В настоящее время устранён весь класс рабочих, которые полагались исключительно на свое искусство. Раньше у меня на одного механика приходилось четыре подростка. Благодаря этим новым механическим усовершенствованиям я сократил число взрослых мужчин с 1500 до 750. Следствием было значительное увеличение моей прибыли».²²

Механизация порождает относительное перенаселение – промышленную резервную армию. Сегодняшние “новые рабочие места” для вытесненных из индустриального ядра пролетарских масс – это не инжиниринг, а низкооплачиваемая сфера услуг и логистика. Капитал целенаправленно деквалифицирует труд (процесс реального подчинения труда капиталу), превращая пресловутый “человеческий капитал” в легкозаменяемый винтик платформенной экономики, лишённый всякой переговорной силы.

Таким образом, объективный структурный анализ доказывает: масштабное внедрение технологий и глобальный перенос производств не отменили базового противоречия между трудом и капиталом, а лишь привели его в современный вид и гипертрофировали. Капитализм успешно использует цифровые алгоритмы для обесценивания рабочей силы, максимизации абсолютной прибавочной стоимости и тотального подчинения труда, прикрываясь иллюзией роста потребительского богатства. Однако эта историческая отсрочка даётся ценой создания беспрецедентной глобальной резервной армии труда и жесточайшей интенсификации эксплуатации. Этот политэкономический тупик капиталистической системы неумолимо подводит нас к следующей стадии анализа: физическому и духовному пределам самого пролетариата, о чём пойдёт речь в следующей части нашего исследования.

Май 2026 г.

Footnotes

1. - Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 2. С. 265. ↩

2. - Маркс К. Капитал. Т. 3. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. I. С. 259–260. ↩

3. - Маркс К. Капитал. Том первый // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 635. ↩

4. - Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (Первоначальный вариант “Капитала”) // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. II. С. 284. ↩

5. - Маркс К. Речь о свободе торговли // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 4. С. 411–412. ↩

6. - Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 42. С. 50. ↩

7. - Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 2. С. 311–312. ↩

8. - Маркс К. Теории прибавочной стоимости // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 26. Ч. I. С. 138–139. ↩

9. - Там же. С. 410. ↩

10. - Там же. С. 139. ↩

11. - Там же. С. 417. ↩

12. - Там же. С. 417–418. ↩

13. - Там же. С. 418. ↩

14. - Там же. С. 419. ↩

15. - Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. II. С. 215. ↩

16. - В строгих категориях марксистской политэкономии этот феномен представляет собой апофеоз реального подчинения труда капиталу и диктатуру абстрактного труда над конкретным. Капиталу безразлична потребительная стоимость и реальная польза (конкретный труд) – его интересует лишь генерация количественных показателей для фиксации возрастания стоимости. Заставляя пролетария заполнять бесконечные метрики (KPI), система перекладывает непроизводительные издержки по надзору на самого рабочего, принуждая его тратить свою рабочую силу на бюрократическое администрирование собственной эксплуатации. ↩

17. - Маркс К. Капитал. Том первый // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 571. ↩

18. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 659–660. ↩

19. - Буржуазный концепт “человеческого капитала” – это идеологическая ложь, за которой скрываются качественные и количественные характеристики рабочей силы как товара, который наёмный работник вынужден ежедневно продавать. ↩

20. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 382. ↩

21. - Там же. С. 445–446. ↩

22. - Там же. С. 446. ↩