Сущность аграрной революции и её роль в стратегии пролетариата 

Contents

• Научное понятие аграрной революции
• Революционная роль крестьянства
• “Крестьянские страны”
• “Развитые страны”
• Инвариантность пролетарских стратегий
• Миф о “новом видении” Ленина

Научное понятие аграрной революции

Наша школа всегда чётко разделяла понятие революции в узком смысле этого слова и понятие революции в широком смысле.

Под первым подразумевается политическая революция, когда государственная власть переходит от одного класса к другому. Она разворачивается в краткосрочном и среднесрочном периодах и может занимать месяцы и годы.

Под вторым имеется в виду социальная революция – это более широкий по содержанию процесс, когда происходят отмирание отжившей общественной формации и утверждение более прогрессивной, совершается качественный переворот во всей социально-экономической структуре общества. И эта революция может продолжаться десятилетиями, даже несмотря на отсутствие революции в узком смысле, то есть политической революции. В этом случае прежний господствующий класс не свергается новым, а постепенно трансформируется в него. Исторически политическая революция происходит на достаточно зрелом этапе социальной, но всегда до полного созревания социально-экономических предпосылок нового строя. Уникальность же опыта России состоит в том, что впервые в истории задача довести до конца буржуазно-демократическую (аграрную) революцию, завершить переворот в социально-экономической структуре общества и ликвидировать остатки архаичных производственных отношений, свойственных предыдущей формации, выпала на долю победившего пролетариата.

Так, в знаменитом предисловии к работе “К критике политической экономии” Маркс различает понятия социальной революции и переворота в надстройке: на известной ступени развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, то есть, по сути, отношениями собственности, внутри которых они до этого развивались, – «из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции_. С изменением экономической основы_ более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке». Причём Маркс особо настаивает на необходимости различать материальный переворот в экономических условиях производства, устанавливаемый с естественнонаучной точностью, и те идеологические формы (юридические, политические, религиозные, философские), «в которых люди осознают этот конфликт и ведут борьбу за его разрешение»¹.

Ленин, в свою очередь, характеризовал революцию в узком смысле как период, когда веками копившаяся в народе злоба прорывается наружу не в словах, а в действиях – причём в действиях миллионных масс, а не отдельных лиц: народ пробуждается и поднимается для собственного освобождения. При этом он оговаривал, что происходит это не сразу и не просто: такая борьба, взятая «в узком, непосредственном смысле», «растягивается на месяцы и годы “революционного вихря”»².

В рамках этой же логики он пояснял:

«Переход государственной власти из рук одного в руки другого класса есть первый, главный, основной признак революции_, как в строго-научном, так и в практически-политическом значении этого понятия».³_

Кроме того:

«Переворот может назреть, а силы у революционных творцов этого переворота может оказаться недостаточно для его совершения, – тогда общество гниёт, и это гниение затягивается иногда на целые десятилетия».⁴

Аграрная революция является важнейшей частью социальной революции, поэтому термин “аграрная революция” мы применяем в широком смысле, то есть для обозначения эпохи, в течение которой происходит ломка феодальных производственных отношений и приход на их место новых – капиталистических производственных отношений.

Это понятие употребляется нами не в том значении, которое ему придаёт буржуазная историография, где так называют рост технической вооружённости сельского хозяйства (новые культуры, севообороты, механизация). Для нас же оно означает смену производственных, то есть классовых, отношений в деревне; технические изменения интересуют нас лишь постольку, поскольку они связаны с этой сменой.

Соответственно, она включает в себя, прежде всего, совокупность следующих процессов:

1. разрушение внеэкономической зависимости крестьян от помещиков и переход последних к эксплуатации наёмных сельскохозяйственных рабочих, то есть превращение представителей старого господствующего класса – помещиков – в представителей нового господствующего класса – капиталистов, – наряду с появлением новой, не связанной с землевладельческим господствующим классом сельскохозяйственной крупной и мелкой буржуазии;

2. разложение всех механизмов земельной ренты – отработочного, продуктового и денежного (в России называемых соответственно барщиной, натуральным и денежным оброками);

3. отделение непосредственного производителя, то есть крестьянина, от средств производства, прежде всего земли, и его превращение в сельскохозяйственного или городского промышленного наёмного рабочего: как указывал Маркс в “Капитале”, «[исторические] условия… существования [капитала] не исчерпываются наличием товарного и денежного обращения. Капитал возникает лишь там, где владелец средств производства и жизненных средств находит на рынке свободного рабочего в качестве продавца своей рабочей силы»⁵, причём «[свободного] в двояком смысле: они сами не принадлежат непосредственно к числу средств производства, как рабы, крепостные и т. д., но и средства производства не принадлежат им, как это имеет место у крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство, и т. д.; напротив, они свободны от средств производства, освобождены от них, лишены их»⁶.

Соотношение аграрной революции и буржуазно-демократической революции состоит в следующем. Аграрная революция – это социальное содержание переворота в деревне, который совершается на протяжении целой эпохи; буржуазно-демократическая революция – его политическая форма, в которой переворот получает законченное выражение, когда власть переходит к новому классу и устраняются остатки старых отношений. Ленин указывал, что аграрный вопрос составляет основу буржуазной революции в России. Он различал два возможных пути такого переворота. При первом, “прусском”, помещичье хозяйство постепенно перестраивается на капиталистический лад, помещик превращается в капиталиста, а крестьянство разоряется и подчиняется ему. При втором, “американском”, помещичье землевладение ломается революционным путём, и развивается свободное фермерское хозяйство. В России в 1905–1907 гг. вопрос стоял о том, по какому из двух путей пойдёт развитие. Именно в этом заключается глубокий экономический смысл пролетарской гегемонии: рабочий класс кровно заинтересован в победе “американского” пути, поскольку наиболее радикальная, революционная расчистка деревни от феодальных пережитков создаёт наилучшие условия для последующей классовой борьбы самого пролетариата за социализм.

Революционная роль крестьянства

Обратимся к истории аграрной революции в двух странах, пролетариат которых смог создать самые влиятельные партии в истории рабочего движения, одна из которых пока единственный раз в истории человеческого общества смогла одержать победу в классовой борьбе и удержать её в течение более или менее значимого отрезка времени. Речь идёт о России и Германии. Само собой, под победой здесь понимается завоевание и удержание государственной власти пролетариатом, а не построение социализма.

Однако нас как революционеров интересует не аграрный вопрос сам по себе, а его роль в стратегии нашего класса, точнее, какую роль в ней должно было сыграть крестьянство.

И в этом вопросе принципиально важно разделять:

1. “крестьянские страны”, то есть страны, где большинство сельского населения составляли крестьяне в собственном смысле слова, то есть сельские трудящиеся, принадлежащие к докапиталистическому классу, где процесс современного, капиталистического классобразования ещё был далёк от завершения;

2. “развитые страны” – развитые в том смысле, что в них уже был в основном решён аграрный вопрос, а докапиталистические пережитки в аграрном секторе либо носили остаточный характер, либо были полностью подчинены новому, капиталистическому укладу и быстро разлагались.

Это типология не только территорий, но и исторических состояний: одна и та же страна на разных этапах может относиться к разным группам. Так, Германия середины XIX века относится к первой группе, а Германия конца XIX века – ко второй. Критерий, по которому осуществляется разделение на две группы – степень завершённости аграрной революции; классовый состав населения – лишь следствие и индикатор.

“Крестьянские страны”

После поражения европейских революций 1848–1849 годов (известных как “Весна народов”) Маркс и Энгельс пришли к выводу, что в крестьянских странах рабочий класс может воспользоваться ещё остающимся революционным потенциалом крестьянства, чтобы придать собственной революции необходимый размах. Они неоднократно выражали эту точку зрения в виде компактных формул:

«[…] пролетарская революция получит тот хор, без которого её соло во всех крестьянских странах превратится в лебединую песню»⁷;

«[всё] дело в Германии будет зависеть от возможности поддержать пролетарскую революцию каким-либо вторым изданием Крестьянской войны. Тогда дела пойдут превосходно»⁸;

«Коммуна имела полное право объявить крестьянам, что “её победа – их единственная надежда!”»⁹.

Последняя формула относится к Франции 1871 года, где феодальные отношения были упразднены ещё Великой французской революцией, а крестьянство состояло из собственников парцелл. Следовательно, второе из условий, формулируемых ниже (пережитки крепостнического землевладения), в этом случае не выполнялось, и союз с крестьянством имел иное основание: общий интерес в борьбе с налоговым и долговым гнётом. Мы ссылаемся на эту формулу как на пример общей линии Маркса на союз пролетариата с крестьянством, а не как на пример стратегии для “крестьянских стран” в строгом смысле.

Отсюда следует, что для реализации стратегии Маркса и Энгельса были необходимы два условия:

1. достаточно многочисленный, боевой, организованный и сознательный пролетариат;

2. революционное крестьянство, объективно заинтересованное в свержении власти помещиков и ликвидации де-факто крепостнических пережитков (для этого в данной стране должны были повсеместно и в больших масштабах сохраниться эти пережитки, главным образом крупное крепостническое землевладение).

В Германии середины XIX века налицо было второе условие, но недоставало первого. Беспощадную, но реалистичную, оценку состоянию пролетариата того времени дал Энгельс: «[Пролетариат] неразвитый, выросший в полном духовном порабощении, неорганизованный и даже ещё не способный к самостоятельной организации, только смутно чувствовал глубокую противоположность своих интересов интересам буржуазии».¹⁰

Маркс и Энгельс констатировали, что буржуазные революции “Весны народов” потерпели поражение, потому что к тому времени буржуазия стала контрреволюционным классом, а пролетариат ещё не был готов к тому, чтобы возглавить революцию. Причина этого стремительного перехода буржуазии в лагерь реакции коренилась в её страхе перед уже поднимающимся рабочим движением. Страх перед собственным пролетариатом оказался для неё сильнее неприязни к феодальным пережиткам, поэтому буржуазия предпочла предать крестьянство – своего естественного союзника по буржуазно-демократическому перевороту – и пойти на сделку с помещиками. Как доказывал Энгельс в работе “Крестьянская война в Германии”, это не было ситуативным испугом 1848 года, а являлось фундаментальной исторической закономерностью: ещё в 1525 году немецкие бюргеры предали восставших крестьян Томаса Мюнцера, испугавшись их радикальных требований.

Парижская коммуна 1871 года, социалистический штурм неба, потерпела поражение при иных обстоятельствах: буржуазно-демократические задачи во Франции к тому времени были в основном решены, а сама Коммуна осталась изолированной от крестьянства.

Именно историческая трусость буржуазии объективно обусловила необходимость для пролетариата стать гегемоном, то есть взять на себя руководство крестьянской аграрной революцией. Более того, к началу XX века эта контрреволюционность буржуазии многократно усилилась в связи с переходом капитализма в высшую, империалистическую стадию. Как отмечал Ленин, российская либеральная буржуазия была уже намертво связана финансовым капиталом с европейским империализмом и военно-феодальным аппаратом царизма, что делало её органически неспособной к радикальному решению аграрного вопроса.

Энгельс в “Революции и контрреволюции в Германии” – цикле статей, написанных с сентября 1851-го по сентябрь 1852 года, – на обширном фактическом материале представил анализ германской революции 1848–1849 годов. В этой работе он развил тезисы, которые высказывал вместе с Марксом ещё во время самой революции, на страницах Neue Rheinische Zeitung – газеты, выходившей ежедневно в Кёльне под редакцией Маркса с 1 июня 1848 по 19 мая 1849 года. Лейтмотив – неспособность немецкой либеральной буржуазии сыграть руководящую роль в буржуазной революции, её смещение на контрреволюционные позиции, предательство интересов своего лучшего союзника в борьбе с феодализмом – крестьянства. Впоследствии, как мы продемонстрируем в дальнейшем, к этим выводам часто обращался Ленин, начиная с анализа характера и движущих сил революции 1905–1907 годов в России, когда отстаивал свой тезис о гегемонии пролетариата в буржуазно-демократической революции.

Из этого эмпирического факта следовал вывод для стратегии пролетариата: необходимо привлечь в качестве союзника крестьянство, находящееся под двойным гнётом (феодализма и капитализма), опираясь на ту сторону его двойственности, которая обращена к переменам, зеркально воспроизводя антитезу, которую Маркс формулирует в своей знаменитой работе 1852 года “Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта”.

В ней Маркс поясняет, что династия Бонапарта опирается не на революционного, а на консервативного крестьянина – не на того, кто стремится вырваться из условий существования, задаваемых его парцеллой, а на того, кто хочет эти условия и эту парцеллу сохранить и укрепить; не на ту часть сельского населения, что тянется к городу и готова собственной энергией ниспровергнуть старый порядок, а на ту, что, напротив, тупо замыкается в этом порядке и ждёт спасения себе и своей парцелле от призрака империи.

Иными словами, «династия Бонапарта является представительницей не просвещения крестьянина, а его суеверия, не его рассудка, а его предрассудка, не его будущего, а его прошлого»¹¹.

Это замечание Маркса мы используем здесь, чтобы показать двойственность крестьянства как класса (революционную и консервативную стороны), а не как прямое описание немецкого крестьянства 1848 года.

Тот факт, что увлечь за собой крестьянские массы смогла контрреволюционная буржуазия, а не революционный пролетариат, и стал главной причиной того, что революции “Весны народов” не были радикальными, не были доведены до конца даже в буржуазном смысле, не говоря уже о том, чтобы открыть перспективу для реализации интернационалистской социалистической стратегии пролетариата. Но эта стратегия вскоре была разработана Марксом и Энгельсом. Таким образом, при полном созревании и определённой комбинации тех условий, которых ещё не было в середине XIX века в Германии, она могла получить шанс на реализацию в другом месте со схожей аграрной эволюцией.

“Развитые страны”

Своё законченное видение роли крестьянства в социалистической революции в развитых странах Энгельс изложил незадолго до своей смерти в программной статье 1894 года “Крестьянский вопрос во Франции и Германии”: союзник промышленного пролетариата – сельскохозяйственный пролетариат, для крестьян в собственном смысле слова – следующая программа:

«[…] главная задача состоит в том, чтобы ясно показать крестьянину, что мы можем спасти, сохранить его усадьбу и земельное владение, только превратив их в кооперативное владение и кооперативное производство. Именно единоличное хозяйство, обусловленное единоличным владением, и ведёт крестьян к гибели. Если они будут настаивать на своём единоличном хозяйстве, то неминуемо лишатся и дома и усадьбы, капиталистическое крупное хозяйство вытеснит их устаревший способ производства».

Пролетарская партия предлагает крестьянам возможность самим вести крупное хозяйство не в пользу капиталистов, а в свою собственную, общую пользу. При этом она не может обещать мелким крестьянам защиту их единоличной собственности против натиска капитала. Но она может обещать не вмешиваться силой в их имущественные отношения против их воли, по возможности смягчать несправедливость этой борьбы и препятствовать прямому грабежу и обману. Успех здесь, признаёт Энгельс, будет скорее исключением, чем правилом – и всё же то, на чьей стороне окажется политическая власть, обманщика или обманутого, всегда будет составлять большую разницу. Если крестьянин сам решится на переход к товариществу, пролетарская партия обязана ему в этом помочь, а если не готов – дать время на размышление. Энгельс объясняет такой подход не только надеждой видеть в трудовом мелком крестьянстве резерв партии, но и прямым интересом самой партии: чем больше крестьян удастся уберечь от пролетаризации и привлечь на свою сторону ещё как крестьян, тем скорее и легче совершится общественный переворот, – а средства, потраченные на это сейчас, при всей кажущейся “убыточности” с точки зрения капиталистической экономики, на деле окупятся многократно за счёт экономии на последующем, общем преобразовании. При этом он решительно предостерегает: партия не должна давать крестьянам ни малейшего повода думать, будто она намерена сохранять парцелльную собственность на длительный срок. Её долг, напротив, состоит в том, чтобы вновь и вновь разъяснять крестьянам полную безнадёжность их положения при капитализме и неотвратимость того, что крупное капиталистическое производство раздавит их мелкое, устарелое хозяйство «как железнодорожный поезд – ручную тачку. Поступая так, мы будем действовать соответственно неизбежному ходу экономического развития, а оно уже прочистит крестьянам мозги для понимания наших слов»¹².

Мелкий крестьянин в развитых странах, о котором говорит Энгельс, уже не является представителем докапиталистического класса в том смысле, в каком это слово употреблено выше. Это мелкий собственник и товаропроизводитель, подчинённый капиталу и разоряемый им, то есть находящийся на пути превращения в пролетария; поэтому союз с ним строится на иных основаниях, чем в “крестьянских странах”.

Инвариантность пролетарских стратегий

Инвариантность содержания стратегии пролетариата в России начала XX века относительно стратегии пролетариата в Германии середины XIX века – не случайность, а требование самой объективной логики вещей, которую стремится адекватно отразить научный подход. Для этого были объективные причины, коренящиеся в истории аграрных революций в этих странах: хотя между этими революциями и были различия – они стартовали в разное время и развивались с разной скоростью, – мы не считаем их определяющими для нашего вывода, поскольку они имели сходные начальные условия и траектории. Полное обоснование этого вывода будет дано в следующих статьях серии. Заметим также, что международная обстановка в середине XIX и в начале XX века была неодинаковой: Россия вступила в эпоху революций уже в период империализма, при более развитом мировом рынке и с пролетариатом, имевшим опыт организованной борьбы; влияние этого различия на стратегию мы рассмотрим отдельно.

В связи с этим следует уточнить, в каком смысле мы употребляем в данной статье понятие инвариантности. Речь идёт не о неизменности стратегии вообще, а об её неизменности для стран, в которых сложились одинаковые начальные условия аграрной эволюции, в первую очередь – личное освобождение крестьян при сохранении землепользования. Для стран с иными начальными условиями, как показывает пример “развитых стран”, стратегия строится иначе.

Наглядной иллюстрацией наблюдаемого нами сходства служит следующая цитата: если не знать её автора и дату, то невозможно понять, идёт ли речь о Германии середины XIX века или России начала XX века:

«Старая политическая власть – корона божьей милостью, опекающая всё и вся бюрократия, самостоятельная армия – чувствовала, что её собственная материальная основа уходит у неё из-под ног, коль скоро совершалось покушение на основы старого общества: на привилегированное дворянское землевладение, на само дворянство, на господство деревни над городом, на зависимое положение деревенского населения и на законодательство, соответствующее всем этим условиям жизни, как например, муниципальное положение, уголовное законодательство и т. п.»¹³, – так описывал Пруссию 1849 года Карл Маркс.

Сходство описаний политической власти есть сходство явлений, и само по себе оно не доказывает тождества сущности. Основание для вывода об инвариантности заключается в сходстве начальных условий аграрной эволюции.

Какова главная черта, которая объединяет Россию и Германию с точки зрения аграрной революции?

В них личное освобождение крестьян сопровождалось сохранением их землепользования. Таких государств немного, и самыми крупными из них являлись именно Россия и Германия (особенно Пруссия – самое крупное из германских государств).

Речь идёт о сохранении за крестьянами некоторой доли земли и права пользования ею, а не о сохранении её в прежнем объёме и на прежних условиях. В обеих странах это сохранение было частичным и обременённым: в Пруссии реформа, начавшаяся в 1807 году, была связана с уступкой помещикам части крестьянской земли и денежными выплатами, в России реформа 1861 года сопровождалась выкупными платежами и “отрезками” от крестьянских наделов. Различались и формы землепользования: в России сохранялась община с переделами, в Пруссии складывалось индивидуальное крестьянское хозяйство. Наконец, применительно к Германии имеются в виду прежде всего Пруссия, земли к востоку от Эльбы с преобладанием крупного помещичьего (юнкерского) землевладения; в других германских землях аграрные отношения складывались иначе.

Наши оппоненты могут возразить, что наличие общины делало условия России уникальными и требовало от Ленина принципиально новой стратегии, а не переноса немецкого опыта. Они могут сослаться на то, что Маркс и Энгельс (в частности, в переписке с В. Засулич и предисловии к русскому изданию “Манифеста” 1882 года) допускали возможность для русской общины стать исходным пунктом социалистического развития, минуя капитализм. Этому вопросу мы посвятим отдельную статью. Здесь же пока отметим, что классики ставили это в жёсткую зависимость от победы пролетарской революции на Западе. К началу XX века анализ Ленина (в работе “Развитие капитализма в России”) исчерпывающе доказал, что это условие не реализовалось: капитализм уже глубоко проник в деревню и необратимо разложил общину на сельскую буржуазию и пролетариат. Поэтому для марксистского анализа определяющей является не форма землепользования (индивидуальная или общинная), а сам факт сохранения привязанности крестьянина к земле на условиях, обеспечивающих отработочную или переходную ренту в пользу помещика. Община в России лишь придала специфическую форму процессу расслоения крестьянства, но не отменила фундаментального факта двойного гнёта (феодальных пережитков и наступающего капитализма), который и делал крестьянскую массу объективно революционной в буржуазно-демократическом смысле.

Это начальное условие обеспечило в итоге похожие траектории аграрной эволюции этих стран, а для того, чтобы понять, почему эти революции начались в разное время и развивались с разной скоростью, необходимо обратиться к специальным исследованиям, что мы и сделаем в следующих статьях серии.

Миф о “новом видении” Ленина

Пока же считаем важным отметить, что этот научный взгляд опровергает распространённый миф о том, что Ленин якобы отошёл от взглядов Маркса и Энгельса на роль крестьянства в пролетарской революции. Суть этого мифа в том, что основатели научного коммунизма якобы видели в крестьянстве лишь обречённый на разорение, мелкобуржуазный и в целом нереволюционный класс, а Ленин, вопреки им, впервые увидел в нём революционную силу и союзника пролетариата.

Сторонники подобной точки зрения упускают из виду тот основополагающий факт, что условия, сложившиеся в России начала XX века, были аналогичны условиям в Германии середины XIX века, а не Германии и Франции конца XIX – начала XX века. То есть в России имелись в наличии те два условия, которые ещё позволяли реализовать стратегию Маркса и Энгельса для “крестьянских стран”, поэтому здесь она могла увенчаться и в конечном итоге увенчалась победоносной пролетарской революцией. При этом вывод, что российский пролетариат достиг достаточного уровня организованности и сознательности, опирается на тот факт, что к 1917 году в России сложился многочисленный, сконцентрированный на крупных предприятиях рабочий класс, прошедший через опыт стачечного движения и революции 1905–1907 годов, создавший Советы и революционную партию в лице большевиков во главе с Лениным, которая смогла сохранить научное завоевание Маркса и Энгельса, отстоять методологическую инвариантность научного коммунизма, сформировать соответствующую программу и построить организацию, способную претворить её в жизнь.

Миф, о котором мы ведём речь, возник не задним числом: он сложился внутри самой российской социал-демократии, в спорах об аграрной программе и о роли крестьянства в грядущей революции. Причём среди его самых ранних сторонников были не второстепенные фигуры, а ключевые деятели русского марксизма: Георгий Плеханов, основатель первой русской марксистской организации, группы “Освобождение труда”, состоявший в переписке с Энгельсом, и Юлий Мартов, один из основателей Петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса, впоследствии один из лидеров меньшевиков. Взгляды Плеханова будут рассмотрены в специальной статье об аграрной программе русских марксистов.

Мартов продолжал придерживаться этого взгляда даже после Октябрьской революции, наглядно-эмпирически продемонстрировавшей ошибочность его собственной политики и правоту Ленина. В “Истории российской социал-демократии” лидер меньшевиков объясняет, что тактика, рекомендованная “Искрой”, опиралась на стихийные тенденции самого движения – как в политической, так и в экономической сфере: «захватным» порядком рабочие крупных городов добивались свободы собраний и фабричного представительства и тем же порядком с февраля 1905 года крестьянское движение ломало исторически сложившиеся аграрные отношения, тогда как на окраинах параллельно с аграрной разворачивалась «муниципальная революция». Выдвигавшийся меньшевиками в этих условиях лозунг «революционного самоуправления», по мнению Мартова, верно улавливал общую тенденцию переворота, определявшуюся многообразием общественно-политических условий страны, и отвечал задаче развития максимальной активности народных масс, отученных вековой историей от общественной самодеятельности. Слабым же местом этой тактики он считает сознательный отказ от организационного объединения народных движений – такое объединение казалось технически невыполнимым при отсутствии единого центра политической борьбы и при неготовности масс к самостоятельной общественной деятельности, – и именно «эта слабая сторона единственно возможной для рабочей партии в данных исторически условиях тактики вызвала […] резкую критику её со стороны “большевиков”»¹⁴.

Примечательно, что в этой же работе он точно и ясно излагает суть позиции Ленина: предстоящее активное и политически самостоятельное выступление мелкобуржуазной демократии – залог того, что переворот не выйдет за рамки буржуазной европеизации российских общественных отношений, но одновременно и условие того, что эта европеизация совершится в полной мере и в самых крайних формах, преодолев сдерживающее влияние имущего, склонного к компромиссу либерализма. Отсюда, по Мартову, и основной тактический принцип большевизма – тесный союз пролетариата с мелкобуржуазной демократией и борьба с либеральным движением за её полное освобождение из-под этого влияния, а раздел власти между пролетариатом и крестьянской демократией – вероятный и желательный исход политического кризиса. Этим же он объясняет упор большевиков на укрепление партийной организации, агитацию в армии, а также постановку вопроса «о пересмотре аграрной программы партии, как не могущей удовлетворить подымающиеся крестьянские массы»¹⁵.

Эти мысли Мартова хорошо показывают расхождение между большевиками и меньшевиками в оценке роли крестьянского движения и характеризуют тактику меньшевиков, идущую в хвосте стихийного движения масс (в том числе крестьянских). Хотя здесь Мартов и не утверждает прямо, что Ленин отступил от Маркса, но хочет убедить читателя, что эта тактика была собственным ленинским “изобретением”, и не упоминает важнейший и очень весомый в спорах между марксистами аспект: она полностью соответствует тому, что в подобных условиях предлагали делать Маркс и Энгельс.

Если Мартов формулировал этот миф с позиций меньшевизма начала века, то в современной академической науке этот же ошибочный взгляд воспроизводят даже крупные исследователи-аграрники, такие как Теодор Шанин. По словам Шанина, Ленин якобы создал «новое видение» по сравнению с «ортодоксальным» марксизмом: «Ленин стремительно пошёл к выстраиванию новой идейной схемы грядущей революции. Его объяснение революционного движения крестьянства состояло теперь в том, что Россия всё ещё являлась аграрной и во многом докапиталистической страной. […] Революция же носила буржуазный характер и была направлена на свержение феодального государства и устранение социально структуры феодального общества. Таково было новое видение того, почему крестьяне продолжали оставаться организованным и революционным классом».¹⁶

Как видим, Шанин противопоставляет эту схему “ортодоксальному” марксизму, тогда как в действительности она полностью совпадает с тем, что Маркс и Энгельс считали условием, при выполнении которого крестьянство может сыграть революционную роль в “крестьянских странах”.

Подобное непонимание стратегии Маркса, свойственное современным академическим “экспертам”, уходит корнями в старые внутрипартийные дискуссии. Тот факт, что ленинская (и большевистская в целом) стратегия была не разрывом с Марксом, а точным применением его метода, блестяще показал Лев Троцкий. Полемизируя с Карлом Радеком, который пытался доказать, будто Маркс не допускал союза пролетариата и крестьянства, Троцкий в своей работе “Перманентная революция” обращается к той самой мысли Маркса о “втором издании Крестьянской войны”, которую мы приводили выше:

«Однако же, и позицию Маркса Радек берёт несерьёзно, случайно, эпизодически, ограничиваясь циркуляром 1850 года, где Маркс ещё рассматривает крестьянство, как естественного союзника мелкобуржуазной городской демократии. Маркс тогда ждал самостоятельного этапа демократической революции в Германии, т. е. временного прихода к власти городских мелкобуржуазных радикалов, опирающихся на крестьянство. Вот в чём гвоздь! Но ведь этого то как раз и не произошло. И не случайно. Уже в середине прошлого столетия мелкобуржуазная демократия оказалась бессильной совершить свою самостоятельную революцию. И Маркс этот урок учёл. 16-го августа 1856 года – через 6 лет после упомянутого циркуляра – Маркс писал Энгельсу:

“Всё дело в Германии будет зависеть от возможности поддержать пролетарскую революцию каким-либо вторым изданием крестьянской войны. Тогда дело пойдет прекрасно”.

Эти замечательные слова, совсем позабытые Радеком, являются поистине драгоценнейшим ключом к октябрьской революции и ко всей занимающей нас проблеме в целом. Перескакивал ли Маркс через аграрный переворот? Нет, как видим, не перескакивал. Считал ли он необходимым сотрудничество пролетариата и крестьянства в ближайшей революции? Да, считал. Допускал ли он возможность руководящей или хотя бы самостоятельной роли крестьянства в революции? Нет, не допускал. Маркс исходил из того, что крестьянство, которому не удалось подпереть буржуазную демократию в самостоятельной демократической революции (по вине буржуазной демократии, а не крестьянства), сможет подпереть пролетариат в пролетарской революции. “Тогда дело пойдёт прекрасно”. Радек¹⁷ как будто не хочет замечать, что это самое произошло в Октябре, и произошло не плохо».¹⁸

Этот исчерпывающий анализ Троцкого наглядно демонстрирует всю несостоятельность мифа о ленинском отступлении от ортодоксального марксизма.

К критике взглядов оппонентов Ленина в рамках российского рабочего движения мы ещё вернёмся в специальной статье, посвящённой аграрной программе русских марксистов. Но сначала, в ближайшей статье этой серии, мы хотели бы остановиться на этапах и сроках аграрной революции в России и Германии, а также на наиболее важных фактах, связанных с этим историческим процессом. Тезис о “новизне” ленинской позиции часто связывают с эволюцией взглядов Ленина от 1905 к 1917 году (революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, “Апрельские тезисы”) и с теорией перманентной революции Троцкого: эти вопросы также будут рассмотрены в специальной статье.

Сентябрь 2026 г.

Footnotes

1. - Маркс К. К критике политической экономии. Предисловие // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 13. С. 7. ↩

2. - Ленин В. И. К истории вопроса о диктатуре // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 41. С. 384. ↩

3. - Ленин В. И. Письма о тактике // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 31. С. 133. ↩

4. - Ленин В. И. Последнее слово “искровской” тактики, или потешные выборы, или новые побудительные мотивы для восстания // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 11. С. 367. ↩

5. - Маркс К. Капитал. Том I // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 181. ↩

6. - Там же. С. 726. ↩

7. - Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 8. С. 607. ↩

8. - Маркс К. Письмо Ф. Энгельсу, 16 апреля 1856 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 29. С. 37. ↩

9. - Маркс К. Гражданская война во Франции. Воззвание Генерального Совета Международного Товарищества Рабочих // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 17. С. 348. ↩

10. - Энгельс Ф. Маркс и “Neue Rheinische Zeitung” // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 21. С. 16. ↩

11. - Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 8. С. 209. ↩

12. - Энгельс Ф. Крестьянский вопрос во Франции и Германии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Полн. собр. соч. Изд. 2-е. Т. 22. С. 520–521. ↩

13. - Маркс К. Процесс против Рейнского окружного комитета демократов. Речь // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 6. С. 268. ↩

14. - Мартов Л. История российской социал-демократии. Период 1898–1907 г. Изд. 3-е. М. – Пг.: Книга, 1918. С. 102. ↩

15. - Там же. С. 106. ↩

16. - Шанин Т. Четыре с половиной аграрных программы Ленина // Отечественные записки. 2004. № 1 (16). URL: https://strana-oz.ru/2004/1/chetyre-s-polovinoy-agrarnyh-programmy-lenina. ↩

17. - И как мы сейчас видим, далеко не только Радек, но и современные “эксперты”. ↩

18. - Троцкий Л. Перманентная революция. Берлин: Из-во “Гранит”, 1930. С. 133–134. ↩