Национальный вопрос, империализм и коммунистическая революция - Часть I

Contents

• Исторический материализм и эволюция национального вопроса
• Историческая трансформация национального вопроса
• Национальная иерархия рабочей силы как орудие эксплуатации

Исторический материализм и эволюция национального вопроса

Сегодня, когда мировой капитализм бьётся в конвульсиях, буржуазия вновь мобилизует один из своих главных инструментов удержания гегемонии – национализм. От степей Восточной Европы до песков Среднего Востока капиталы конкурирующих империалистических хищников сталкивают лбами рабочих под лживыми лозунгами “национального освобождения”, “исторической справедливости” или “защиты отечества”. И в этом деле мировой буржуазии активно прислуживает пёстрый хор оппортунистов – современных наследников сталинизма и троцкизма, которые подменяют классовую независимость пролетариата позорным выбором “меньшего империалистического зла”.

Настало время развеять этот ядовитый идеологический туман. Предлагаемая статья – это попытка строго применить метод исторического материализма к “национальному вопросу”. Прослеживая его историческую эволюцию – от эпохи восходящего капитализма до современного этапа тотального загнивания капиталистической системы, – мы доказываем: материальная база для прогрессивных национальных движений исчерпана при нынешней конфигурации мирового капитала. У рабочего класса нет отечества, которое нужно защищать, а любые национальные флаги сегодня служат лишь прикрытием межимпериалистического передела. Существует только одна альтернатива глобальному империалистическому варварству: революционное пораженчество и мировая диктатура пролетариата.

Прежде чем перейти к анализу, необходимо сразу оговорить статус выводов, которые будут представлены ниже. Марксистский метод по определению не производит вневременных истин: каждый тезис данной статьи выведен из анализа конкретного, исторически данного состояния мирового капиталистического базиса и сохраняет силу постольку, поскольку сохраняется это состояние. На обозримую историческую перспективу, при сохранении нынешней степени завершённости мирового рынка и товаризации сельского хозяйства, у нас нет оснований ожидать возрождения материальной базы прогрессивных национальных движений.

Вся история буржуазной политической мысли пронизана стремлением мистифицировать концепцию “нации”. Официальные идеологии капитализма – от либерализма до фашизма – представляют нацию как некую вечную, внеисторическую, часто даже как биологическую сущность: будто французы говорили по-французски, а итальянцы по-итальянски испокон веков, а государство лишь оформило юридически то, что и без него существовало “в крови и почве”. Эта буржуазная идеология выполняет вполне конкретную политическую задачу: затушевать непримиримый классовый антагонизм внутри общества, подчинить пролетариат интересам “своей” национальной буржуазии и связать эксплуатируемых с эксплуататорами цепями ложного “национального единства”.

Но стоит взглянуть на сухие факты, и вся эта мифология рассыпается в прах. Германский таможенный союз (Zollverein), учреждённый Пруссией в 1834 году, объединил экономическое пространство десятков разрозненных немецких государств за 37 лет до политического объединения Германии в 1871 году под штыками бисмарковской политики “железа и крови”. Единый национальный рынок как экономический факт исторически предшествовал нации как политической и культурной форме, а вовсе не наоборот, как утверждает буржуазная мифология “извечного народного духа”. То же демонстрирует итальянское Рисорджименто: объединение полуострова в 1861 году под властью Савойской династии было актом создания рынка для молодой северо-итальянской буржуазии, а не осуществлением тысячелетней мечты “итальянского народа”, который, по знаменитому замечанию Массимо д’Адзельо, ещё предстояло “сделать” уже после того, как была создана Италия. Капиталу для беспрепятственного обращения товаров и рабочей силы нужен был не воображаемый тысячелетний “народ”, а вполне конкретная унификация: единая монета и устранение таможенных барьеров, единая мера длины и массы, единый свод законов, единая система образования, единый призывной возраст, единый язык делопроизводства. Нация в её современном виде – не предпосылка этой унификации, а её продукт.

К 1861 году, когда Виктор-Эммануил II был провозглашён королём объединённой Италии, на литературном итальянском языке – том самом, на который сегодня молится итальянский национализм, – свободно говорило, по оценке лингвиста Туллио Де Мауро, от силы 2,5 % – порядка 600 тысяч человек из 22 миллионов. Даже сам король и его премьер-министр Кавур чувствовали себя увереннее, говоря по-французски или по-пьемонтски, чем на языке Данте. “Итальянцев”, о которых с придыханием говорит националистическая мифология, ещё нужно было изготовить – школой, железной дорогой и всеобщей воинской повинностью, стягивавшей призывников из Пьемонта, Сицилии и Тосканы в один барак, где им приходилось на ходу изобретать общий язык.

Ровно та же картина была по другую сторону Альп. Ещё в 1863 году, если верить классическому исследованию Юджина Вебера, почти четверть населения Франции вообще не говорила по-французски, а к 1870 году – через 80 лет после революции, провозгласившей “единую и неделимую” французскую нацию – на этом языке уверенно изъяснялась едва ли половина жителей страны: остальные пользовались бретонским, окситанским, баскским, каталанским, фламандским, эльзасским или корсиканским языками. “Французов” в современном смысле слова слепили из этого лоскутного многоязычия за последующие полвека – всеобщей школой Третьей республики, сетью гужевых путей и железных дорог, дотянувшихся до последней деревни, и той же казармой, куда крестьянина из Оверни и рыбака из Бретани одинаково загоняли под ружьё и учили “любить родину”, умирая за неё и убивая своих братьев по другую сторону фронта.

Российская империя даёт тому же тезису, пожалуй, самую наглядную иллюстрацию – именно потому, что официальная идеология самодержавия настойчивее любой другой в Европе твердила о “единой и неделимой” многовековой русской нации. Первая всеобщая перепись 1897 года срывает с этой мифологии покров. “Великорусский” язык – тот, что сегодня называют просто русским, – родным для себя назвали лишь 44,35 % населения империи; ещё 17,81 % говорили на “малорусском”, то есть украинском, и 4,69 % на белорусском, и лишь потому, что перепись официально записывала все три группы в состав единого “русского народа”, совокупная цифра дотягивала до 66,81 %. То есть даже с самой щедрой, имперски-ассимиляторской методикой подсчёта каждый третий подданный царя¹, не был “русским” ни в каком смысле слова, а носителей собственно великорусского наречия – того, что стало нормативным литературным языком – набиралось меньше половины. При этом 78,9 % населения европейской части империи не умело ни читать, ни писать вообще ни на каком языке, то есть “русская культура” и “русский язык” как общенациональное достояние существовали для подавляющего большинства подданных лишь в потенции, а не в действительности. Как и в случае Италии и Франции, единую нацию из этого материала предстояло ещё изготовить, и парадоксальным образом наиболее решительным инструментом этого изготовления стала не империя, а сокрушившая её двойная революция 1917 года: политика ликвидации неграмотности (ликбез) подняла уровень грамотности населения с примерно пятой части до фактически всеобщей за одно поколение, сделав общим достоянием то, что царизм полтора века держал уделом дворянства и городской верхушки. Показательно, что этот же большевистский аппарат, обучивший страну единому литературному языку, одновременно проводил и прямо противоположную по видимости политику коренизации – сознательного взращивания украинского, белорусского и десятков других национальных языков и письменностей, о чём подробнее пойдёт речь в третьей части этого цикла статей: и то, и другое было не “пробуждением” дремавших извечно наций, а их сознательным, институциональным конструированием, то есть это был процесс капиталистического буржуазного развития.

Однако было бы грубейшей ошибкой вульгарного экономизма остановиться на этом и свести нацию исключительно к рыночному базису, отрицая реальность её культурного измерения. Разоблачая буржуазную мифологию, мы утверждаем не то, что национальных культур и языков не существует – они более чем реальны, а то, что буржуазия задним числом объявляет их вечными, естественными и надклассовыми, скрывая тот факт, что ещё вчера они были административным проектом, а не “духом народа”. Раз возникнув из потребностей базиса, национальная культура и язык – та же школьная норма итальянского, французского или русского языков – обретают собственную, относительно самостоятельную жизнь: закрепляются в литературе, семейной памяти, бытовых привычках, приобретая колоссальную историческую инерцию, которая переживает породившие её экономические обстоятельства на десятилетия и даже века. Именно это отличает марксистский анализ нации от карикатуры на него: экономика создаёт нацию, но, будучи созданной, нация начинает жить по частично собственным законам, и именно поэтому её нельзя ни объявить вечной (как делает буржуазия), ни отменить простым декретом (как наивно попытается сделать сталинский великодержавный шовинизм, о чём пойдёт речь ниже).

Для пролетарского авангарда национальный вопрос никогда не являлся абсолютной ценностью. Он всегда носил и носит строго подчинённый характер по отношению к главному противоречию капиталистической системы – противоречию между общественным характером труда и частной формой присвоения. Как провозгласили Карл Маркс и Фридрих Энгельс в “Манифесте Коммунистической партии”:

«Рабочие не имеют отечества. У них нельзя отнять то, чего у них нет. […] Национальная обособленность и противоположности народов всё более и более исчезают уже с развитием буржуазии, со свободой торговли, всемирным рынком, с единообразием промышленного производства и соответствующих ему условий жизни. Господство пролетариата ещё более ускорит их исчезновение».²

Анализ национального вопроса не терпит догматизма. Метафизическое заучивание цитат столетней давности без учёта изменения базиса ведёт к тяжелейшим оппортунистическим ошибкам. Марксистский метод требует рассматривать национальное движение в его историческом развитии, в неразрывной связи с эволюцией капиталистического способа производства.

Историческая трансформация национального вопроса

Капитализм не стоит на месте, органическое строение капитала непрерывно меняется, а вместе с ним трансформируется и материальная база национальных движений. Эту эволюцию можно разделить на несколько ключевых исторических этапов.

Эпоха прогрессивного капитализма (XIX век)

В период домонополистического капитализма формирование национальных государств в Европе выступало объективно прогрессивным фактором. Буржуазные революции сокрушали абсолютизм, расчищая арену для открытой классовой борьбы пролетариата.

Поддержка Марксом и Энгельсом национально-освободительных движений носила строго тактический характер. Когда Маркс поддерживал польское восстание против русского царизма, он делал это не из абстрактной любви к польской культуре, а потому, что царская Россия была жандармом Европы, главным оплотом феодальной реакции, готовым раздавить любую революцию на Западе (не только пролетарскую, но и буржуазную, которая прокладывала мостик к обострению уже классовой борьбы пролетариата). Польша была клином, вбитым в тело этого жандарма.

Показательна в этом отношении история польского восстания 1863–1864 годов. Уже тогда Маркс и только что основанный Первый Интернационал (1864) требовали от английского и французского рабочего движения солидарности с восставшими поляками, но не потому, что видели в польской шляхте или крестьянстве самостоятельный революционный субъект, а потому, что восстановление польской государственности означало бы удар сразу по трём главным жандармам европейской реакции – царской России, прусской и австрийской монархиям, – который расчищал почву для буржуазно-демократических, а вслед за ними и будущих пролетарских революций на Западе. Тактика, а не принцип, – таков был неизменный критерий Маркса.

Точно так же Маркс блестяще диалектически обосновал тактику в случае Ирландии. Британское владычество над Ирландией не только душило крестьян зелёного острова, но и развращало английский рабочий класс, превращая его в соучастника грабежа и привязывая к английской буржуазии. В Циркулярном письме Генерального Совета Первого Интернационала Федеральному Совету Романской Швейцарии Маркс писал:

«Народ, порабощающий другой народ, куёт свои собственные цепи.

Итак, позиция Международного Товарищества в ирландском вопросе совершенно ясна. Его главная задача – ускорить социальную революцию в Англии. Для этой цели необходимо нанести решающий удар в Ирландии.

Резолюция Генерального Совета об ирландской амнистии служит лишь введением к другим резолюциям, в которых будет сказано, что, не говоря уже о международной справедливости, предварительным условием освобождения английского рабочего класса является превращение существующей принудительной унии – то есть порабощения Ирландии – в равный и свободный союз, если это возможно, или полное отделение, если это необходимо».³

9 апреля 1870 года Маркс развивает свою мысль в письме Зигфриду Майеру и Августу Фогту:

«Обыкновенный английский рабочий ненавидит ирландского рабочего как конкурента, понижающего его уровень жизни. Он чувствует себя по отношению к нему представителем господствующей нации и именно потому делается орудием в руках своих аристократов и капиталистов против Ирландии, укрепляя этим их господство над самим собой. Он питает религиозные, социальные и национальные предубеждения по отношению к ирландскому рабочему. Он относится к нему приблизительно так, как белые бедняки относятся к неграм в бывших рабовладельческих штатах американского Союза. Ирландец с лихвой отплачивает ему той же монетой. Он видит в английском рабочем одновременно соучастника и слепое орудие английского господства в Ирландии.

Этот антагонизм искусственно поддерживается и разжигается прессой, церковными проповедями, юмористическими журналами – короче говоря, всеми средствами, которыми располагают господствующие классы. В этом антагонизме заключается тайна бессилия английского рабочего класса, несмотря на его организованность. В нём же заключается тайна сохранения могущества капиталистического класса. Последний вполне это сознаёт.

[…] Англия, как метрополия капитала, как держава, до сих пор господствующая на мировом рынке, является пока самой важной страной для рабочей революции и к тому же единственной страной, в которой материальные условия этой революции достигли известной степени зрелости. Поэтому важнейшая цель Международного Товарищества Рабочих – ускорить социальную революцию в Англии. А единственное средство к тому – сделать Ирландию независимой».⁴

Маркс поддерживал ирландское отделение исключительно ради того, чтобы взорвать классовый мир внутри самой Англии.

Обе эти позиции – в польском и ирландском вопросе – скреплены одной и той же диалектикой: угнетение чужой нации есть цепь, которой скована шея нации угнетающей; разбить эту цепь – значит освободить руки собственного пролетариата для классовой борьбы.

Эпоха классического империализма (начало XX века)

С переходом капитализма в монополистическую стадию свободная конкуренция сменилась господством финансового капитала. Мир оказался территориально поделён между горсткой великих держав. Экспорт товаров уступил первенство экспорту капитала. В этот период национальный вопрос вышел за тесные рамки Европы и слился с колониальным вопросом. Мир раскололся на нации угнетающие (империалистические метрополии) и угнетаемые (колонии и полуколонии). Владимир Ленин обосновал, что национально-освободительная борьба сотен миллионов крестьян Азии и Африки становится объективным союзником европейского пролетариата, так как она подрывает экономические и политические тылы мирового империализма.

Материальным фоном этой эпохи служил колоссальный территориальный передел планеты. Берлинская конференция 1884–1885 годов формально разделила африканский континент между европейскими державами без единого африканского представителя за столом переговоров; англо-бурская война 1899–1902 годов и русско-японская война 1904–1905 годов обнажили хищнический, вооружённый характер борьбы за рынки сбыта и источники сырья; секретное соглашение Сайкса – Пико 1916 года, поделившее Средний Восток на английскую и французскую зоны влияния ещё до окончания мировой войны, стало прямой иллюстрацией ленинского тезиса о переделе уже поделённого мира. Именно на этом материале, а не на абстрактных рассуждениях о “праве народов”, Ленин строил своё понимание империализма как высшей стадии капитализма.

Завершение эпохи колониализма (вторая половина XX века)

После второй мировой войны система прямого колониального управления рухнула. Бывшие колонии обрели формальную политическую независимость, получили собственные флаги, гимны и места в ООН. Национальная буржуазия “Глобального Юга” окончательно интегрировалась в глобальные цепочки создания стоимости, полностью исчерпав свой прогрессивный потенциал.

Ярчайшим историческим фактом, обнажающим подлинную классовую суть распада колониальной системы, является подписание Атлантической хартии в августе 1941 года. Буржуазная историография с придыханием преподносит этот документ, подписанный Ф. Рузвельтом и У. Черчиллем, как торжество идеалов свободы, провозгласившее право всех народов избирать форму правления, при которой они будут жить.

Однако марксистский анализ срывает с этого акта гуманистическую мишуру и обнажает жестокую политэкономическую реальность. За спиной Рузвельта стоял колоссальный финансовый и промышленный капитал США, который в тот момент задыхался в границах Западного полушария. Американскому империализму жизненно необходимо было взломать закрытые экономические зоны Британской и Французской империй с их преференциальными пошлинами и стерлинговыми барьерами. Требование “свободы” и “самоопределения” для колоний в устах американской буржуазии означало лишь одно: требование свободного доступа для американских товаров и инвестиций на рынки Индии, Африки и Среднего Востока. Распад классической колониальной системы был не победой абстрактной справедливости, а прямым результатом межимпериалистической конкуренции, в которой финансовый диктат и транснациональные монополии нового гегемона – Соединённых Штатов – оказались гораздо эффективнее и дешевле устаревших методов прямой военной оккупации.

Процесс формального освобождения колоний прошёл через несколько отчётливых этапов. Формирование национальной буржуазии как класса началось ещё в колониальный период: колониальная экономика, при всём её подчинённом характере, порождала местные слои торгового, ростовщического, а затем и промышленного капитала, объективно стеснённые монополией метрополии на внешние рынки, кредит и таможенную политику. Именно этот класс, созревший внутри колониальной системы, но стеснённый её рамками, выступил политическим субъектом деколонизации. Бандунгская конференция 1955 года, собравшая представителей 29 государств Азии и Африки, стала не актом рождения этой буржуазии, а её первым развёрнутым политическим самоутверждением на мировой арене: провозглашённые принципы “третьего пути” между двумя империалистическими блоками холодной войны на деле фиксировали притязание уже сложившейся региональной буржуазии на собственное место под солнцем мирового рынка. 1960 год, вошедший в историю как “год Африки”, принёс формальную независимость сразу семнадцати африканским государствам; в 1961 году в Белграде оформилось Движение неприсоединения. К концу XX века – от ухода Португалии из Анголы и Мозамбика в 1975 году до передачи Гонконга Китаю в 1997 году – карта колониальных владений в её классическом виде была стёрта окончательно.

Окончательное решение аграрного вопроса (последняя четверть XX–XXI век)

Ключевым материальным фактором, питавшим национально-демократические революции прошлого, был нерешённый аграрный вопрос – наличие гигантских масс крестьянства, страдавших от феодальных пережитков и иностранного гнёта. Сегодня этот вопрос в решающем, определяющем государствообразующую политику масштабе решён капиталистическим путём – при том понимании, что “решён” означает здесь не отсутствие отдельных докапиталистических очагов, а исчезновение того количественного порога, который во времена Коминтерна делал крестьянство стратегическим резервом мировой революции; это не абсолютное, а строго ограниченное по смыслу утверждение.

Глобальная “зелёная революция”, экспансия агрохолдингов и тотальная товаризация сельского хозяйства привели к колоссальному расслоению деревни. Феодальные латифундии сменились капиталистическими фермами. Крестьянство в его классическом виде либо пролетаризировано (превращено в сельских батраков и мигрантов-чернорабочих), либо – при сугубо номинальном сохранении прежнего статуса – подчинено логике капитала.

Этот тезис не риторическая фигура, а фиксация измеримого сдвига в структуре занятости. По оценкам Международной организации труда, в мировом сельском хозяйстве (включая лесное хозяйство и рыболовство) сегодня занято около 0,9 миллиарда человек (916 миллионов в 2023 г., или примерно 26 % всей мировой занятости), из которых порядка 450 миллионов, то есть около половины, работают по найму. Доля аграрного сектора в мировой занятости последовательно сокращается. При этом докапиталистические пережитки не исчезли до последнего очага: в отдельных регионах Южной Азии, Африки южнее Сахары и части Латинской Америки полуфеодальные формы землепользования (издольщина, долговая кабала батраков) сохраняются и требуют отдельного, конкретного анализа применительно к каждому случаю.

Эта неравномерность, однако, носит не остаточный, а структурный характер. Деаграризация старых капиталистических метрополий практически завершена (1–3 % занятых в сельском хозяйстве в Великобритании, Германии, Франции, США), тогда как отток крестьянства из деревни в Китае и Индии остаётся продолжающимся, незавершённым процессом, а не свершившимся фактом.

Речь идёт, следовательно, не о линейной стадии одного всемирного процесса, а о разных полюсах внутренне неравномерной капиталистической системы. В старых метрополиях аграрный вопрос в значительной мере снят завершённой деаграризацией. В Китае и Индии он остаётся вопросом незавершённого перехода, в котором крестьянство ещё не вытеснено из деревни. В отдельных регионах Южной Азии, Африки и Латинской Америки он усложнён полуфеодальными формами землепользования, которые сохраняются в рамках того же мирового капиталистического хозяйства, а не вне его. Эта неравномерность не остаточная: она непрерывно порождается самим капиталистическим развитием.

Кроме того, было бы грубой социологической ошибкой сводить классовую структуру современного “Глобального Юга” лишь к фабрично-заводским рабочим и сельским батракам. Окончательное разрушение традиционных, докапиталистических аграрных укладов вышвырнуло колоссальные массы людей из деревни, но слабая промышленная база капитализма этих стран оказалась неспособна поглотить их. Это породило сотни миллионов представителей маргинализированного трущобного прекариата Африки, Латинской Америки и Азии – огромную армию труда, вытесненную в неформальный сектор экономики.

Здесь необходимо сделать методологическое уточнение, чтобы очистить термин “прекариат” от измышлений буржуазной социологии и избежать смешения этого слоя с тем, что классический марксизм называл люмпен-пролетариатом. Реформистская академическая наука пытается представить прекариат как некий новый класс, отличный от пролетариата, определяя его через нестабильность контракта. С точки зрения марксизма, такой подход глубоко ошибочен. Прекарность, то есть незащищённость условий воспроизводства рабочей силы, есть не частный признак какой-то группы наёмных работников, а родовое, структурное свойство пролетариата как класса при капитализме: продавая свою рабочую силу как товар, пролетарий в принципе не может обладать гарантией её сбыта. Те, кого сегодня называют “прекариатом”, не есть отдельная от пролетариата группа и не есть просто одна из его частей, к которой можно было бы “свести” общее свойство класса. Это, с точки зрения политэкономии Маркса, тот слой, в котором родовая прекарность пролетариата принимает свою наиболее развитую, хроническую, овеществлённую форму – форму застойного относительного перенаселения (резервной армии труда). Иными словами, прекариат не есть частный сегмент, обладающий прекарностью в отличие от остального класса, а концентрированное, ставшее видимым выражение того условия, в котором в конечном счёте находится пролетариат как таковой.

К люмпен-пролетариату – деклассированным элементам без устойчивой связи с общественным производством (бродягам, преступникам, паразитическим слоям) – Маркс относился с презрением именно потому, что их материальное существование строится вне отношений найма и вне товарного производства, что делает их структурно восприимчивыми к подкупу реакцией. Трущобный прекариат современного “Глобального Юга” – качественно иное явление: это не деклассированные элементы вне производства, а рабочая сила, вытесненная из формального индустриального найма избыточным предложением труда, но продолжающая воспроизводить себя через продажу своей способности к труду – эпизодическую, неформальную, нестабильную, но именно продажу рабочей силы, а не паразитирование на чужом труде. Уличная торговля, подённый труд на стройке, работа курьером или домашней прислугой без контракта – всё это формы капиталистического найма, пусть и предельно незащищённые, а не формы, вынесенные за скобки капиталистического отношения. Именно поэтому прекариат объективно интегрируем в антикапиталистический фронт способом, недоступным для люмпен-пролетариата в строгом смысле слова.

Этот гигантский социальный слой не имеет ни малейшего объективного интереса ни в буржуазных “национально-освободительных” проектах, ни в земельных реформах, столь актуальных век назад. Задачей коммунистического авангарда сегодня становится не поддержка исламистского, националистического или лево-популистского руководства, паразитирующего на нищете этих трущоб, а кропотливая политическая и организационная интеграция этого прекариата (как части единого пролетарского класса) в единый антикапиталистический фронт с промышленным ядром мирового рабочего класса.

С исчезновением докапиталистических пережитков исчезла и историческая база для “общенациональных” демократических этапов революции. Любая классовая борьба сегодня неизбежно носит объективно антикапиталистический, пролетарский характер. Национальная же повестка в XXI веке служит исключительно реакционным орудием – ширмой для межимпериалистических прокси-войн.

Значение этого сдвига трудно переоценить: там, где Коминтерн 1920 года обращался к “сотням миллионов” угнетённого крестьянства Востока как к стратегическому резерву мировой революции, современный коммунист обращается к сельскохозяйственному наёмному работнику агрохолдинга – фигуре не крестьянской, а вполне пролетарской, чьи интересы лежат не в переделе земли, а в классовой борьбе против капитала как такового.

Механизм этого сдвига – завершение создания глобального мирового рынка, опутавшего планету цепями транснациональных монополий и подчинившего логике товарного производства подавляющее большинство докапиталистических укладов, включая те очаги в Африке южнее Сахары и Южной Азии, где полуфеодальные пережитки сохраняются локально, но уже не образуют самостоятельной, способной задавать политическую повестку целых государств материальной базы. Иными словами, капитал не оставил докапиталистическим формам ни территории, ни социальной массы, на которые они могли бы опереться как на самостоятельную политическую силу: там, где раньше существовал уклад, способный породить собственную повестку и собственное движение, теперь остаются лишь локальные, экономически и политически подчинённые товарному производству анклавы.

Достаточно взглянуть на то, что стало с крестьянской общиной, которую Коминтерн полагал резервом революции. Земли, некогда занятые общинным или полуфеодальным землепользованием, в решающей своей части перешли под контрактное производство экспортных культур – какао, кофе, хлопка, пальмового масла – под контролем транснациональных трейдеров и переработчиков; бывший общинник либо превратился в формально независимого, но фактически полностью зависимого от корпоративного покупателя мелкого товаропроизводителя, либо – что показательнее – в прямого наёмного работника плантационного или агропромышленного хозяйства, лишённого какой-либо собственности на средства производства. Параллельно этому процессу шла массовая пролетаризация через трудовую миграцию: избыточное сельское население Южной Азии и Африки южнее Сахары не оседает на земле в качестве полуфеодального крестьянства, а перемещается – во внутреннюю промышленность и стройки, в портовые и добывающие анклавы, в трудовую эмиграцию в Израиль, страны Персидского залива и старые империалистические метрополии, – пополняя собой не крестьянский, а именно наёмный, пролетарский полюс общества. Там, где ещё сохраняются анклавы полуфеодальных отношений, они существуют не как альтернатива капиталистическому укладу, способная предложить целому региону собственную политическую повестку, а как локальная, экономически подчинённая аномалия внутри товарного хозяйства, не выходящая за рамки отдельных районов и не определяющая классовую структуру государства в целом.

Именно в этом и заключается историческая ирония: капитализм сам, своей безжалостной поступью, свёл материальную базу национального вопроса ниже того порога, на котором она в эпоху Коминтерна делала докапиталистическое крестьянство стратегическим резервом мировой революции. Завершив создание глобального рынка и подчинив своей логике то, что прежде существовало вне её, капитализм не усилил, а ликвидировал ту объективную материальную базу, которая некогда порождала национально-освободительные движения, – и тем самым, не желая того, избавил будущий Коминтерн от самой необходимости завоёвывать на свою сторону этого двойственного по своей классовой природе союзника, каким было докапиталистическое крестьянство эпохи Коминтерна.

Сегодня буржуазия так называемых “угнетённых” наций не борется за создание независимого экономического пространства (эта задача в XXI веке абсурдна и невыполнима); она борется за то, чтобы, используя противоречия между великими державами, выгрызть для себя максимально выгодные условия присвоения прибавочной стоимости, выжимаемой из “своего” пролетариата – без необходимости делиться ею с иностранными капиталистами в прежнем объёме. Национальный вопрос решён в указанном выше, ограниченном смысле – глобальный капитал сделал универсальными и однородными условия эксплуатации трудящихся от Нью-Йорка до Дакки, от Лондона до Киншасы.

Однако было бы грубейшей механистической ошибкой полагать, что капитализм, исчерпав историческую прогрессивность наций, тем самым автоматически стёр национальные границы и предрассудки. Напротив! Глобальный капитал развивается в высшей степени неравномерно. Он концентрирует финансовую мощь и сверхприбыли в немногих империалистических центрах, обрекая обширные зоны с более низким органическим строением капитала на роль сырьевых придатков и резервуаров дешёвой рабочей силы.

Эта объективная неравномерность капиталистического накопления является той питательной средой, на которой паразитирует современный реакционный национализм. Буржуазия искусственно консервирует национальные перегородки именно потому, что в эпоху глобализации национальное государство с его полицейским аппаратом и шовинистической идеологией остаётся её единственным спасательным кругом. Тот же капитал, что решил национальный вопрос позитивно – универсализацией условий эксплуатации, – решил его и негативно: из локомотива буржуазного прогресса нация превратилась в смирительную рубашку для производительных сил и орудие раскола пролетариата.

Что это означает для перспективы революции? Пролетариату больше не нужно проходить через “общедемократические” или “антиколониальные” этапы. Историческая эпоха тактических союзов с национальной буржуазией подошла к концу. Отныне любая революция может носить только строго пролетарский характер. Национальная повестка окончательно утратила свой освободительный потенциал; над миром может быть поднят только один флаг – флаг всемирной диктатуры пролетариата.

Национальная иерархия рабочей силы как орудие эксплуатации

Было бы ошибкой полагать, что буржуазия культивирует национальные перегородки исключительно в идеологической плоскости, ради “отвлечения масс”. Национальное деление рабочего класса выполняет для капитала прямую и вполне измеримую экономическую функцию: оно создаёт внутри единого мирового рынка труда искусственную иерархию правовых статусов, благодаря которой одна и та же рабочая сила оплачивается и защищается по-разному в зависимости от паспорта её носителя.

Классический послевоенный пример – система “гастарбайтеров” в ФРГ (соглашения с Италией 1955 года, Турцией 1961 года и рядом других стран): миллионы рабочих ввозились на условиях временного, юридически ущербного статуса, без политических прав, причём в фазе спада их легко можно было выслать обратно что превращало иностранную рабочую силу в амортизатор экономического цикла за счёт немецкого и – одновременно – турецкого или итальянского пролетариата. Ещё более обнажённую форму эта иерархия принимает в системе кафала в монархиях Персидского залива, где трудовой мигрант юридически привязан к нанимателю-спонсору, лишён права смены работы и объединения в профсоюз, то есть национальность здесь конвертирована в бесправие напрямую.

Та же логика работает и в обратном направлении – через управление иммиграционными потоками как инструментом давления на рынок труда “коренных” рабочих. Ужесточение или, напротив, либерализация миграционных режимов используется буржуазией старых империалистических метрополий попеременно то для понижения цены рабочей силы за счёт притока мигрантов, готовых работать за меньшую плату и в худших условиях, то – риторически – для консолидации “своих” рабочих вокруг националистической повестки, когда конкуренция за рабочие места обостряется в период кризиса. В обоих случаях реальным бенефициаром выступает капитал: в первом случае он давит на общий уровень заработной платы, во втором – канализирует недовольство пролетариата не против собственника средств производства, а против рабочего-соседа иной национальности.

Идеологическое оформление этой экономической функции обеспечивается всем арсеналом буржуазной надстройки – от бульварной прессы и парламентских партий, эксплуатирующих тему “понаехавших” и “отнятых рабочих мест”, до профсоюзной бюрократии, регулярно смыкающейся с протекционистской, а не классовой, повесткой под лозунгом “защиты национального производителя”. Как уже говорилось, Маркс ещё в письме о положении английского и ирландского пролетариата показал механизм в его зародышевой форме: рабочие господствующей нации ощущают себя привилегированными по отношению к рабочим нации угнетённой, становясь тем самым орудием “собственной” же буржуазии. В эпоху империализма этот механизм лишь укрупнился и институционализировался: то, что при Марксе было стихийным предрассудком, сегодня – сознательно администрируемая система дифференцированных правовых статусов, виз, квот и трудовых разрешений, обслуживающая интересы капитала с бюрократической точностью.

Нельзя обойти и связанное с этим понятие рабочей аристократии – того слоя пролетариата метрополий, который за счёт монопольных сверхприбылей империализма получает подкуп в виде относительно более высокой заработной платы и социальных гарантий, что делает его материально заинтересованным в сохранении текущей мировой иерархии наций и, соответственно, восприимчивым к социал-шовинистской пропаганде. Национальное деление рабочего класса, таким образом, – это не только внешняя манипуляция “сверху”, но и объективный экономический механизм, воспроизводящий внутри самого пролетариата слои с различной степенью заинтересованности в существующем миропорядке. Задача коммунистов – не морализировать по этому поводу, а вскрывать материальный механизм подкупа и звать к его политическому преодолению через практику совместной классовой борьбы, а не через абстрактную проповедь братства народов.

Здесь кроется одна из величайших опасностей для рабочего движения нашего времени. Глобализация капитала и вызванные ею массовые миграционные потоки закономерно порождают ответную реакцию – стремительный рост ультраправого “популизма” (в Европе, США, России и др.). Буржуазия намеренно направляет объективный страх “коренных” рабочих перед безработицей, деградацией “социалки” и падением уровня жизни в русло расизма и ксенофобии. Официальные профсоюзы и реформисты, требуя “защиты наших рабочих мест” и ограничения миграции, лишь подыгрывают этому расколу, фактически объединяясь со “своей” национальной буржуазией.

Коммунисты обязаны противопоставить этому яду не беззубый либеральный “мультикультурализм” и морализаторство (которые являются лишь леволиберальной маской того же капитала), а беспощадную классовую борьбу: организационное объединение “местных” рабочих и рабочих-мигрантов в единые органы борьбы. Только совместное выступление за равную оплату труда, немедленную отмену системы дифференцированных миграционных статусов (включая нелегальный) и улучшение условий для всех пролетариев способно выбить материальную почву из-под демпинга зарплат и остановить сползание пролетарских масс в объятия ультраправого “популизма”. Эта общность практической борьбы, а не декларация симпатии, и есть материал, из которого куётся классовое единство.

Важно сразу зафиксировать, каким именно образом объективно прогрессивная тенденция капитала к перемешиванию наций соотносится с описанной здесь же реакционной волной ксенофобии, которую та же самая тенденция вызывает в фазе кризиса. Это не два равновероятных исхода одного процесса, между которыми коммунисты остаются нейтральными наблюдателями, дожидаясь, какой пересилит “в исторической перспективе”. Объективная тенденция к ассимиляции реализуется только через субъективную классовую борьбу – сама по себе, стихийно, она не побеждает реакцию, а порождает питательную почву для обеих возможностей одновременно. Отсюда прямой тактический вывод: там, где коммунисты пассивны, слабы или отсутствуют, зазор между объективной тенденцией и субъективным политическим оформлением массового недовольства неизбежно заполняет буржуазный национализм, поскольку у него есть государственный аппарат, пресса и партийные машины, а у пролетарского интернационализма – только организационная работа снизу. Поэтому совместные стачечные комитеты местных и приезжих рабочих, о которых сказано выше, – это не благое пожелание, а единственный известный марксизму механизм, который переводит объективный процесс перемешивания рабочей силы в субъективное классовое единство, не дожидаясь, пока это сделает сама история.

Август 2026 г.

Footnotes

1. - Показательно, что и сам царь в быту общался со своей супругой на английском языке, а при Александре II главным языком российской аристократии оставался французский. ↩

2. - Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 4. С. 444. ↩

3. - Маркс К. Генеральный совет – Федеральному совету романской Швейцарии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 16. С. 407. ↩

4. - Маркс К. Письмо Зигфриду Мейеру и Августу Фогту 9 апреля 1870 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 32. С. 558. ↩