Международный обзор: Июль 2026

Contents

• Падение нормы прибыли как исходное противоречие
• Оборот капитала, “уничтожение пространства временем” и торговые войны
• Кредит, фиктивный капитал и долговая петля
• Централизация капитала и государственно-монополистический дирижизм
• Реальное подчинение труда: от фабрики к глобальной цепи
• Перенакопление и физическое разрешение кризиса
• Метаболический разрыв: истощение природы и работника
• Резервная армия труда
• Накануне мировых войн: три эпохи одного противоречия
• Заключение: царство необходимости и задачи революционного авангарда

Давос, январь 2026 года. В зале с видом на заснеженные Альпы под аплодисменты собравшихся учреждается “Совет мира” – закрытый клуб инвесторов с входным билетом, который, по слухам, стоит миллиард долларов. За одним столом – представители израильского капитала и монархий Персидского залива, ещё вчера пребывавшие в состоянии войны или на её грани, сегодня единодушно склонившиеся над картой средневосточных руин с одной-единственной заботой: кто получит подряд на их восстановление. В соседнем окне – биржевой тикер, на котором капитализация Nvidia только что перевалила за пять триллионов долларов, а строкой ниже безмолвно ползёт котировка нефти, всё ещё не успокоившаяся после ракетных ударов по нефтегазовой инфраструктуре в районе Ормузского пролива. Никто в зале не находит в этом соседстве ничего противоестественного. Ни единого сбоя пульса, ни тени неловкости – оценщики руин работают с той же деловитой методичностью, с какой ещё вчера рассчитывали логистику самих ударов. Хулио Хуренито, этот великий учитель и провокатор, несомненно, оценил бы сей “Совет мира” по достоинству: здесь не просто цинизм, здесь – метафизика чистого капитала, для которого не существует “мертвецов”, а существуют лишь “объекты реконструкции” и рынки сбыта.

Как здесь не вспомнить язвительное замечание Т. Дж. Даннинга, процитированное Карлом Марксом, о природе капитала, который ради 300 % прибыли «рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы»¹, пойти на любое преступление. Давосские старцы превзошли этот афоризм: они сами создают повод для преступления, чтобы затем с прибылью в 300 % профинансировать его ликвидацию. Это нагляднейшая иллюстрация того, как империализм – загнивающий и паразитический капитализм – превращает саму смерть в прибыльное предприятие для финансовой олигархии.

Вот она, вся анатомия системы в одном кадре, будто бы говорящем сам за себя, – но эта немота как раз и требует расшифровки, потому что именно в мнимой самоочевидности и состоит фокус буржуазного здравого смысла: заставить зрителя принять эту сцену за естественный порядок вещей, а не за то, чем она в действительности является, – за перенакопленный капитал, ищущий спасения в разрушении, чтобы затем с прибылью восстановить им же созданные руины. Разрушение и восстановление здесь не сменяющие друг друга фазы – они одновременны, они – один и тот же акт, рассматриваемый с двух сторон одного и того же баланса. Порох и бетон, ракета и облигация выходят из одного и того же перенакопленного избытка стоимости, не находящего себе применения в мирном производстве, и именно поэтому не удивляет соседство котировки чипа для распознавания образов и котировки барреля нефти, добытого под дулом оружия. Понять эту сцену – значит понять три четверти нижеследующего анализа; всё остальное – лишь развёртывание этой картины в систему категорий марксистской политэкономии.

Анализ структурного кризиса мирового капитализма требует переноса фокуса с абстрактных показателей фондового рынка на материальный базис системы – производственные цепочки и движение ссудного капитала. Мировая экономика так и не вышла из “Долгой депрессии”, начавшейся после рецессии 2008–2009 годов: нынешняя фрагментация мировой торговли и всплеск конфликтов – не внешняя случайность, а закономерный результат длительной стагнации производительности труда и низких темпов накопления производительного капитала.

Господствующая буржуазия вынуждена констатировать крушение прежней модели глобализации, но интерпретирует его в собственных идеологических категориях “геополитического риска” и “фрагментации”, а не как проявление внутренних противоречий накопления. Буржуазная политическая экономия сегодня напоминает врача, который добросовестно измеряет пациенту температуру, пульс и давление, составляет пространные отчёты о симптомах, но упорно отказывается признать, что болезнь коренится не в дурном климате и не в кознях соседей по палате, а в самом организме. Это не невежество: это профессиональная необходимость апологета, обязанного объяснить кризис системы чем угодно, кроме самой системы. Эти, выражаясь языком Ленина, «учёные приказчики класса капиталистов»² с их ребяческим идеализмом пытаются затушевать коренной факт: обострение противоречий между державами – это не аномалия и не следствие “ошибочной политики”, а закономерное выражение неравномерности развития капитализма. В своей гениальной работе “Империализм, как высшая стадия капитализма” Ленин математически точно доказал: рост одних национальных капиталов и относительный упадок других неизбежно взрывает прежнее равновесие сфер влияния и вынуждает монополии – всегда и неизбежно силой – осуществлять передел уже поделённого мира. Задача марксистского анализа – вскрыть само противоречие в процессе производства стоимости, которое и порождает эту неравномерность, и на этой основе объяснить конкретные политические события текущего момента. Развернём эту цепь категорий последовательно – от простейшего противоречия к его конкретно-историческим формам.

Падение нормы прибыли как исходное противоречие

Капитал вынужден непрерывно наращивать производительность труда через механизацию и автоматизацию, но именно живой труд остаётся единственным источником прибавочной стоимости. По мере того, как доля машин, сырья и технологий в капитале растёт, а относительная масса живого труда сокращается, действует объективная тенденция нормы прибыли к понижению. Здесь капитал повторяет судьбу гётевского чародея, вызвавшего духов, которых сам же не в силах утихомирить: производительные силы, созданные им для собственного увеличения, при своём безудержном росте методично подтачивают самую основу его существования. Машины, сколь бы “интеллектуальными” они ни казались, остаются лишь мёртвым трудом. Они не создают новой стоимости, а лишь переносят свою собственную стоимость на продукт. Чем больше мёртвого труда довлеет над живым, тем стремительнее усыхает сам источник самовозрастания капитала.

Расчёты по базе данных Penn World Tables для стран G20 дают этому закону эмпирическое подтверждение: с конца 1960-х годов глобальная норма прибыли снизилась, по разным оценкам, на 15–25 %. Неолиберальный подъём последних десятилетий XX века был лишь временной флуктуацией перед вступлением в затяжную депрессию нынешнего столетия, где норма прибыли колеблется у исторических минимумов.

Впрочем, буржуазные профессора, подобно средневековым схоластам, радостно потирают руки, указывая на периоды неолиберального подъёма как на “опровержение” Маркса. И здесь мы обязаны дать им бой на поле самой марксистской теории. Способен ли капитал отменить тенденцию к снижению нормы прибыли? Нет. Но может ли он её притормозить? Безусловно. В XIV главе третьего тома “Капитала” Маркс скрупулёзно разбирает противодействующие влияния (контртенденции), которые превращают этот закон именно в тенденцию. Разберём, как капитал отчаянно цепляется за эти соломинки сегодня, в 2026 году.

Во-первых, повышение степени эксплуатации труда. Сегодня это принимает форму тотального алгоритмического контроля. Миллионы платформенных рабочих, операторов складов Amazon и разметчиков данных для ИИ лишены даже тех жалких прав, что имел фабричный пролетариат XIX века. Нейросети сами по себе не создают ни грамма стоимости, но служат орудием беспрецедентного выжимания относительной и абсолютной прибавочной стоимости из рабочих, хронометрируя и уплотняя каждую секунду их труда.

Во-вторых, понижение заработной платы ниже её стоимости. Инфляционный грабёж последних лет, когда цены растут несопоставимо быстрее номинальных зарплат, вкупе с использованием труда бесправных мигрантов, физически не позволяет пролетариату воспроизводить свою рабочую силу.

В-третьих, удешевление элементов постоянного капитала. Бурный рост мощностей микроэлектроники и удешевление передачи данных снижают стоимость постоянного капитала (машин и инфраструктуры), временно компенсируя его физическое разрастание.

В-четвёртых, внешняя торговля и империалистический вывоз капитала. Перенос производств в страны с более низким органическим строением капитала, где норма прибавочной стоимости чудовищно высока из-за полурабских условий труда, позволяет финансовой олигархии более развитых в экономическом плане империалистических держав безвозмездно присваивать колоссальную массу созданной там стоимости и дешёвого сырья через механизм неэквивалентного обмена и монопольной сверхприбыли.

Способны ли эти контртенденции переломить саму тенденцию к падению нормы прибыли? Ответим словами самого Маркса из III тома “Капитала”:

«Если принять во внимание чрезвычайное, сравнительно со всеми предыдущими периодами, развитие производительных сил общественного труда даже только за последние 30 лет, в особенности если принять во внимание, что не только собственно машины, а вся огромная масса основного капитала входит в совокупность общественного процесса производства, то вместо затруднения, которое до сих пор занимало экономистов, именно затруднения, как объяснить понижение нормы прибыли, возникает другое, противоположное затруднение, именно, как объяснить, почему такое падение не было более значительным или более быстрым. Это заставляет предполагать противодействующие влияния, которые ослабляют и парализуют действие общего закона и придают ему характер лишь тенденции, почему мы и назвали понижение общей нормы прибыли только тенденцией к понижению».³

Контртенденции отнюдь не упраздняют самого противоречия, они лишь паллиатив, форма его временного, лихорадочного разрешения. Они выступают не как непреодолимое препятствие на пути неумолимого закона, а как его собственный пульс, как имманентные факторы его исторического движения. Но чудотворная алхимия капитала не всесильна.

Выжимая из рабочего последние соки, эта вампирическая жажда прибавочного труда наталкивается не на какую-то застывшую метафизическую константу, а на сопротивление нервов, мышц и крови – на физиологический предел человеческого организма, который пролетариат упрямо отстаивает в повседневной классовой борьбе. С другой стороны, хищническое удешевление постоянного капитала разбивается об истощение самой земли; капитал, привыкший, словно расточительный наследник, безвозмездно присваивать живые силы природы как даровой подарок, в конечном счёте оставляет после себя лишь бесплодную пустыню.

Когда же эти резервы – истощённая природа и надорванный рабочий – иссякают, противоречие между общественным характером производства и частным присвоением сбрасывает с себя ветхую маску “свободного обмена”. Не находя более тихой экономической гавани, капитал обнажает клыки: конфликт неизбежно переносится на арену прямого, неприкрытого политического насилия буржуазии над трудом.

Однако было бы пошлым фатализмом видеть в этом лишь слепой автоматизм экономической шестерни. Закон лишь возводит подмостки и очерчивает границы возможного, но историю творят живые люди. На это лукавый буржуазный апологет – или прекраснодушный реформист – непременно возразит: разве колоссальный скачок производительности труда не порождает сегодня гигантскую, немыслимую прежде массу прибавочной стоимости? Разве эта невиданная гора богатств не позволяет капиталу откупаться от пролетариата щедрыми подачками, социальным обеспечением и новомодными прожектами “безусловного базового дохода”, в точности повторяя старый трюк с подкупом “рабочей аристократии” за счёт грабежа в эпоху расцвета колониальных империй?

Материально, физически – безусловно, позволяет! Технологический базис сегодня таков, что произведённого продукта с избытком хватило бы на то, чтобы навсегда покончить с нуждой. Но в том-то и кроется неразрешимое противоречие капиталистического способа производства: эта колоссальная масса прибавочной стоимости не свободна. Она намертво прикована необходимостью оплодотворять разбухшую до небес гору постоянного () и фиктивного капитала, чтобы хоть как-то удержать от окончательного обрушения норму прибыли. Львиная доля этого возросшего богатства с неизбежностью пожирается спекулятивными пузырями, обслуживанием астрономических долгов и милитаризмом.

Поэтому историческое пространство для прогрессивных социальных реформ – для реального подъёма уровня образования, медицины и социальной мобильности, как это было во времена послевоенного компромисса, действительно закрылось. Те же подачки, пособия и проекты “базового дохода”, которые монополии вынуждены бросать со своего стола, не имеют ничего общего с социальным прогрессом. Это лишь издержки на содержание колоссальной резервной армии труда, которую технический прогресс вышвырнул за ворота фабрик. Это не реформизм, а тюремная пайка, полицейская благотворительность, цель которой – лишь удержать лишённые будущего массы от немедленного голодного бунта и подкормить верхнюю прослойку рабочей аристократии для раскола пролетарских рядов; в то же самое время буржуазия содержит и укрепляет аппарат открытой диктатуры и террора.

Удастся ли капиталу усыпить и сковать общество этими подачками и железными цепями реакции, или же вооружённый ясным пониманием своей исторической задачи пролетариат сокрушит саму диктатуру капитала – это решится не на страницах пыльных бухгалтерских гроссбухов, а в горниле живой, бескомпромиссной классовой борьбы.

Оборот капитала, “уничтожение пространства временем” и торговые войны

Столкнувшись с этим давлением, капитал стремится компенсировать снижение нормы прибыли увеличением её массы – то есть сокращением времени оборота. Ещё в “Экономических рукописях 1857–1859 годов” Маркс сформулировал эту необходимость капитала:
«Капитал по своей природе стремится выходить за всякие пространственные границы. Поэтому создание физических условий обмена – средств связи и транспорта – становится для капитала необходимостью в совершенно ином масштабе: уничтожение пространства посредством времени».⁴

Отсюда – объективная потребность в постоянной технологической революции транспорта и связи, а любое препятствие на этом пути капитал стремится устранить любыми доступными ему средствами, включая прямое государственное вмешательство.

Фридрих Энгельс в своих поздних письмах и в “Анти-Дюринге” блестяще показал, как протекционизм и гонка вооружений вырастают не из чьей-то злой воли, а из самой логики задыхающегося в собственных рамках национального капитала. Именно эту логику вскрывает нынешняя тарифная лихорадка американского империализма. После того как Верховный суд США в феврале 2026 года признал незаконными пошлины, введённые администрацией Трампа по чрезвычайному экономическому законодательству, Белый дом в тот же день ввёл новые пошлины уже по разделу 122 закона о торговле 1974 года – с жёстким сроком действия в 150 дней, отсчёт которого истекает как раз в эти недели, требуя нового согласия конгресса на продление. Спектакль этот стоит любой комедии положений в духе мольеровского Тартюфа: судейская коллегия чинно указывает исполнительной власти на превышение полномочий, а та с олимпийским спокойствием переиздаёт тот же указ под новой вывеской, ссылаясь на другую статью того же свода законов. Так разыгрывается на наших глазах старый фарс буржуазной легальности, где право – не что иное, как форма, в которую монополия облекает свою волю. Неслучайно параллельно с тарифным нажимом на Южную Корею Евросоюз, также находясь под давлением, наконец подписал в январе 2026 года соглашение с южноамериканским блоком Меркосур, которое готовилось четверть века: страх потерять доступ к американскому рынку заставляет капитал форсированно перестраивать торговые маршруты, замыкая их в границах новых лояльных блоков.

Десятилетиями система поставок “точно в срок” обеспечивала монополиям сверхприбыли за счёт минимизации складских запасов. Сегодня этот механизм даёт двойной сбой – тарифный и военный. Милитаризация Ормузского пролива в ходе войны Израиля и США против Ирана весной 2026 года взвинтила нефтяные цены выше 110 долларов за баррель, а рамочное перемирие, подписанное 17 июня, хотя и позволило открыть пролив, не отменило самого факта: контроль над узкими логистическими горлышками стал прямым военно-политическим инструментом. Именно в этом ключе следует рассматривать и затяжной кризис судоходства в Красном море и Суэцком канале, вынудивший глобальный логистический капитал перенаправить львиную долю грузопотока из Азии в Европу в обход Африки. В политэкономическом измерении это означает колоссальное и насильственное удлинение времени оборота капитала. Издержки на фрахт взлетели кратно, а поскольку капитал никогда добровольно не смирится с падением своей маржи, он неизбежно перекладывает стоимость этого удлинённого логистического плеча на рабочий класс через удорожание конечных товаров. Но этот инфляционный удар – лишь тактическая реакция, за которой скрывается стратегический развал всей прежней глобальной архитектуры. Не имея больше возможности обеспечивать бесперебойную работу мировых артерий, монополии, по сути, хоронят иллюзии “свободной торговли” и приступают к целенаправленному расчленению единого рынка на обособленные, ощетинившиеся штыками и таможенными барьерами макрорегионы. Буржуазные аналитики уже скрупулезно калькулируют издержки этого великого раскола: фрагментация мировой торговли на конкурирующие блоки, по оценке МВФ, обойдётся мировому хозяйству в 7 % совокупного продукта.

Замедление оборота капитала неизбежно бьёт по норме прибыли, а компенсировать эти потери монополии могут единственным доступным им способом – усилением эксплуатации живого труда. Скачок инфляционных ожиданий в США после начала войны с Ираном (Федеральная резервная система в июне 2026 года резко повысила прогноз по инфляции на этот год до 3,6 % против 2,7 % ранее) вызван не заработными платами рабочих, а стремлением монополий защитить абсолютную массу прибыли, перекладывая издержки логистического и военного кризиса на рабочий класс через рост цен.

Стремление капитала к монополизации средств связи и транспорта сегодня вырывается за пределы земной атмосферы. Околоземное пространство превратилось в новую арену ожесточённой империалистической конкуренции. Развёртывание частных спутниковых группировок (подобных Starlink) означает, что транснациональные монополии приватизируют стратегическую военную и информационную логистику, ранее находившуюся в исключительном ведении государств. Однако эта приватизация – лишь переходная форма: по мере того как контроль над орбитальной инфраструктурой становится вопросом военного и экономического выживания самого национального капитала, государства неизбежно вынуждены восстанавливать над ней прямой или опосредованный контроль – через регулирование, субсидирование, национализацию критических узлов или прямое военное подчинение частных операторов (как уже происходит с интеграцией Starlink в военную логистику НАТО). Космос становится полигоном, где подтверждается тезис Маркса: для монополии не существует физических границ – есть лишь границы извлечения прибыли, которые она преодолевает технологическим рывком, – и одновременно демонстрируется то, о чём писал Энгельс: концентрация производства в руках всё более узкого круга монополий с необходимостью подталкивает капитализм к прямому государственному или квазигосударственному обобществлению инфраструктуры, тем самым против собственной воли подготавливая материальные предпосылки своей будущей экспроприации.

Кредит, фиктивный капитал и долговая петля

Кредит выступает смазочным материалом системы. При этом Маркс в XXVII главе III тома “Капитала” не останавливался на этом, а диалектически указывал на двойственный характер кредита:

«Присущий кредитной системе двойственный характер: с одной стороны, развивать движущую силу капиталистического производства, обогащение на эксплуатации чужого труда, в систему чистейшего и колоссальнейшего азарта и мошенничества и всё более сокращать число тех немногих, которые эксплуатируют общественное богатство; а с другой – составлять переходную форму к новому способу производства; эта двойственность и придаёт главным провозвестникам кредита […] свойственный им приятный характер помеси мошенника и пророка».⁵

Сегодня по мере обострения кризиса рентабельности эта смазка превращается в горючее, раздувающее пузыри фиктивного капитала.

Совокупный мировой долг, по данным Института международных финансов, достиг к 2026 году рекордных 348 трлн долларов. В условиях высоких ставок обслуживание этого долга превращается в насос по выкачиванию стоимости из стран с более низким органическим строением капитала. Показателен и случай Японии: десятилетиями Токио сознательно добивался ослабления иены, путём поддержания крайне низкой и даже отрицательной ключевой ставки, как инструмента борьбы с дефляцией и поддержки экспорта. Но к 2026 году это управляемое ослабление переросло в неконтролируемое – иена обвалилась до сорокалетнего минимума, несмотря на валютные интервенции на десятки миллиардов долларов и повышение базовой ставки Банком Японии до 31-летнего максимума. Показательно, что даже эти меры не остановили падение: правительство теперь вынуждено обороняться от того самого механизма, который прежде сознательно использовало. Это наглядно демонстрирует общий закон: в эпоху доминирования фиктивного капитала над реальным накоплением ни одно национальное государство – включая некогда образцовых экспортёров – не может по своей воле управлять курсом валюты, если за ним не стоит достаточная масса прибавочной стоимости; курс превращается из инструмента политики в симптом накопленного долгового бремени.

Долговая петля затягивается и в самом центре мировой системы капитала. Резкий рост политического давления на ФРС – в январе 2026 года министерство юстиции США инициировало уголовное преследование прежнего главы ФРС, а сменивший его в мае новый председатель уже в июне отказался от традиционных прогнозов по ставке – есть прямое проявление того, что монетарная власть больше не может служить нейтральным арбитром между фракциями капитала. Легенда о независимом, стоящем над схваткой центральном банке всегда была именно легендой – удобной фикцией эпохи относительной устойчивости; когда почва начинает уходить из-под ног, жрецы денежного культа быстро обнаруживают, что их храм принадлежит вполне земному, вполне корыстному собственнику. То, что ставка четыре заседания подряд удерживается на уровне 3,5–3,75 % при одновременном повышении прогноза по инфляции, – точный симптом тупика: снижать ставку в условиях военного инфляционного шока значит окончательно обесценить долг, а удерживать её – значит душить и без того стагнирующий реальный сектор.

Эта же долговая петля служит орудием прямой экспроприации стран с более низким органическим строением капитала. Политика высоких процентных ставок в старых империалистических метрополиях спровоцировала в 2024–2026 годах каскад суверенных дефолтов в ряде стран Африки и Азии. Финансовые институты империализма (МВФ и Всемирный банк) используют этот кризис для диктата: в обмен на реструктуризацию долгов навязывается тотальная приватизация портов, водоканалов, электросетей. Это форма принудительной централизации капитала, при которой транснациональные монополии за бесценок скупают материальные производительные силы целых наций, опутанных сетями ссудного капитала.

Параллельно с этим государственно-монополистический капитализм готовит революцию в самой природе денег. Внедрение цифровых валют центральных банков (CBDC) – это не просто технологическое усовершенствование обращения, а переход к тотальному контролю над потреблением переменного капитала. Программируемые деньги дают буржуазному государству беспрецедентный инструмент классовой диктатуры: возможность по щелчку алгоритма подавлять любое классовое сопротивление. Деньги окончательно превращаются из универсального эквивалента в прямой электронный ошейник для пролетариата, знаменуя полное, технически завершённое слияние финансового капитала с репрессивной машиной государства.

Наиболее ярко отрыв фиктивного капитала от материального накопления виден в буме искусственного интеллекта. Рыночная капитализация одной лишь Nvidia к концу 2025 года превысила 5 трлн долларов, а параллельно биткоин к середине 2026 года пережил худший обвал за четыре года, потеряв около трети стоимости с начала года. Эта поляризация показывает, куда именно перетекает избыточный капитал в поисках хотя бы формальной привязки к реальному процессу производства. Но было бы ошибкой считать этот пузырь простой галлюцинацией инвесторов. Спекулятивный капитал ИИ-сектора функционирует как гигантский насос, который через монопольные цены, патенты и платформенную ренту выкачивает реальную прибавочную стоимость, производимую миллионами наёмных рабочих по всему миру. При этом исследование MIT показало: 95 % организаций не получают никакой измеримой отдачи от многомиллиардных вложений в генеративный ИИ – перед нами классический кризис реализации. Здесь уместно вспомнить старую сказку о голом короле, однако современный биржевой аналитик гораздо циничнее героев Андерсена – он прекрасно видит пустоту балансовых отчётов, но обязан воспевать их великолепие под страхом немедленного изгнания со своего “рабочего места”. Иллюзия “капитала, рождающего капитал без участия труда”, достигла здесь своего апогея.

Централизация капитала и государственно-монополистический дирижизм

Конкуренция за ускользающую прибыль закономерно завершается монополией. Инфраструктура искусственного интеллекта стала к 2026 году именно такой сферой сверхцентрализации: триллионные вложения в дата-центры, энергетику и полупроводники резко повышают органическое строение капитала и одновременно закрепляют контроль над этими мощностями за узким кругом корпораций.

Показательно, как правящий класс реагирует на любое сопротивление этой централизации. Когда против строительства дата-центров искусственного интеллекта совокупной стоимостью 23,6 млрд долларов в США развернулась локальная общественная кампания, буржуазная пресса и следственные органы предпочли не разбирать материальные претензии протестующих, а связали организаторов с фигурой предполагаемого иностранного спонсора, немедленно переведя конфликт в плоскость “национальной безопасности”. Приём этот стар как сам классовый конфликт: всякий раз, когда обездоленный протестует против отнятой у него воды или земли, находится услужливый публицист, готовый объявить его иностранным агентом, лишь бы не признавать, что протест этот – плоть от плоти внутренних, отечественных, вполне доморощенных противоречий капитала.

Государство защищает централизованный капитал не только репрессивно-идеологическими средствами внутри страны – оно организует его позиционирование и на мировой арене, закрепляя за национальным капиталом те сегменты технологической цепочки, где он способен удержать монопольное преимущество. По обе стороны Тихого океана рыночная конкуренция всё более тесно переплетается с государственным вмешательством, определяющим само поле этой конкуренции. Патентная статистика фиксирует результат этого вмешательства – жёсткое разделение труда между национальными блоками монополистического капитала: американский капитал концентрируется на генеративных моделях с наивысшей добавленной стоимостью, тогда как китайский государственно-монополистический капитал захватывает лидерство там, где речь идёт о физическом контроле – робототехнике, биометрии, компьютерном зрении.

Та же логика передела уже поделённого мира между блоками финансового капитала проявляется не только в разделении сфер приложения технологий – верхних переделов (генеративные модели) для американского капитала и нижних переделов, связанных с физическим контролем (робототехника, биометрия, компьютерное зрение), для китайского государственно-монополистического капитала, – но и в конкуренции за контроль над переделом рынков сырья. Показательно в этом смысле финансирование Европейским банком создания в Казахстане предприятия по переработке упорных золотых руд, не поддающихся обогащению традиционными методами: речь идёт не о захвате новой сырьевой базы как таковой – казахстанское месторождение давно разрабатывается национальным капиталом, – а именно о встраивании европейского финансового капитала в звено передела, ранее остававшееся вне его контроля. Тем самым закрепляется классическая для эпохи империализма форма экспансии финансового капитала – не через прямой захват источника сырья, а через контроль над технологическим переделом уже добываемого продукта.

Вмешательство государства здесь достигает своего предела. Оно выступает уже не просто как арбитр, а как совокупный национальный капиталист, берущий на себя инфраструктурные издержки монополий – от американского закона о поддержке производства чипов до южнокорейского кластера полупроводников. Возвращение к агрессивной промышленной политике окончательно хоронит эпоху свободной торговли и обнажает то, что классический империализм долго маскировал рыночной риторикой. Как предвидел Энгельс, капиталистическое обобществление производства через тресты и государственную собственность не разрешает конфликта, а доводит его до абсурда: производительные силы перерастают форму частного присвоения настолько явно, что само буржуазное государство вынуждено брать на себя функции планирования, тем самым указывая пролетариату прямой путь к экспроприации этих готовых механизмов управления.

Однако централизация капитала на уровне инфраструктуры и государственного дирижизма – лишь одна сторона процесса. Готовые механизмы управления, о которых говорит Энгельс, организуют не только средства производства, но и труд, вовлечённый в их обслуживание – причём организуют его уже не в границах отдельного предприятия или национального рынка труда, а в масштабе глобальной цепи накопления.

Реальное подчинение труда: от фабрики к глобальной цепи

Сегодня капитал перестраивает сам технический базис производства – этот переход и есть реальное подчинение труда капиталу, распространившееся с локализованной фабрики на транснациональную логистику, аутсорсинг и платформенную занятость.

Наглядное воплощение этого сдвига – полностью автоматизированные “тёмные фабрики”. Но в рамках понятия совокупного рабочего автоматизированный узел не исключает живой труд из системы, а опирается на его жесточайшую эксплуатацию на других звеньях той же цепи – при добыче редкоземельных металлов, сборке серверов, разметке датасетов миллионами “цифровых чернорабочих” за ничтожную плату. Просвещённый филистер, восхищённо разглядывающий на экране чудеса ИИ, упорно не желает видеть, что за фасадом алгоритма стоит тот же самый рабочий, которого Маркс и Энгельс описывали в английских мануфактурах – разве что теперь он сидит перед мерцающим монитором в трущобах Найроби или Манилы, выжигая зрение за центы.

Тот же процесс захватывает и умственный труд: показательно резкое обесценивание квалифицированного труда программистов и аналитиков на фоне массовых увольнений в ИТ-секторе – в январе 2026 года американские компании сократили свыше 108 тысяч рабочих мест, более чем вдвое превысив показатель годичной давности, – а также феномен “ИИ-вошинга”, когда фондовый рынок штрафует компании за публичные планы расширения штата.

Здесь ярко проявляется описанная Марксом в I-ом томе “Капитала” функция машины как мощного боевого орудия против рабочего движения. К 2026 году генеративный искусственный интеллект используется монополиями не столько для реального повышения производительности общественного труда, сколько как инструмент прямого штрейкбрехерства и шантажа пролетариата умственного труда (программистов, сценаристов, дизайнеров). Капитал грозит им заменой на алгоритмы, чтобы сбить цену их рабочей силы и разрушить условия их найма, низводя сложный труд до уровня простого. Более того, ИИ становится мощнейшим идеологическим аппаратом буржуазии. Массовое производство машинной дезинформации, дипфейков и информационного шума целенаправленно разрушает само пространство объективной истины. Буржуазия использует эту тотальную фрагментацию реальности для дезориентации масс наёмных работников, стремясь сделать классовую солидарность невозможной в условиях, когда пролетариат искусственно погружается в хаос сфабрикованных иллюзий буржуазной машиной пропаганды.

Перенакопление и физическое разрешение кризиса

Когда норма прибыли падает, а масса капитала растёт, наступает кризис перенакопления. Экономический кризис обесценивает капитал лишь частично; более радикальным разрешением выступает война – прямое физическое уничтожение постоянного и переменного капитала, сокращающее знаменатель в формуле прибыли и открывающее пространство для нового цикла накопления. Важно оговориться: прямого автоматического перехода от этого структурного противоречия к конкретной войне нет – она всегда опосредована политическими решениями конкретных государств.

Учреждение в январе 2026 года в Давосе “Совета мира” под председательством президента США объединило Израиль и монархии Персидского залива вокруг одной цели – финансирования послевоенного восстановления. Едва ли какой-либо памфлетист прошлого сумел бы изобразить более откровенную аллегорию капиталистического цинизма, чем реальность этого учреждения: вчерашние поставщики бомб становятся сегодняшними подрядчиками восстановления, а руины, оставленные снарядом, тут же оцениваются девелопером как перспективная строительная площадка. Массы спекулятивного капитала устремляются в образовавшуюся воронку, превращая разрушенные кварталы в сверхдоходные инвестиционные портфели. Неустойчивость самого перемирия между Вашингтоном и Тегераном показывает, что подобные паузы являются лишь тактическими интервалами перед новым витком передела контроля над путями обращения стоимости.

Параллельно продолжающаяся война в Восточной Европе демонстрирует ту же логику девальвации капитала в более затяжной форме. Показательны и нервозность правящих классов западного блока накануне саммита НАТО, и политическая нестабильность в Израиле: экономическая функция войны и её политическая цена – это два разных, хотя и взаимосвязанных, уровня анализа.

Метаболический разрыв: истощение природы и работника

Погоня за нормой прибыли хищнически истощает оба источника всякого материального богатства – природу и самого работника. В I-ом томе “Капитала” Маркс формулирует это так:

«Капиталистическое производство […] развивает технику и комбинацию общественного процесса производства лишь таким путём, что оно подрывает в то же самое время источники всякого богатства: землю и рабочего».⁶

И ещё:

«Капиталистическое производство, постоянно увеличивая перевес городского населения, которое это производство скопляет в крупных центрах, накопляет тем самым, с одной стороны, историческую силу движения общества вперёд, а с другой стороны, препятствует обмену веществ между человеком и землёй, т. е. возвращению почве её составных частей, использованных человеком в форме средств питания и одежды, т. е. нарушает вечное естественное условие постоянного плодородия почвы. Тем самым оно разрушает одновременно физическое здоровье городских рабочих и духовную жизнь сельских рабочих».⁷

По данным Международного энергетического агентства, потребление энергии дата-центрами растёт на 12 % в год – вчетверо быстрее общемировых темпов. Именно на этом фоне столкновение интересов вокруг строек дата-центров в США приобретает свою истинную материальную подоплёку: за спорами о “национальной безопасности” стоит физический конфликт за воду и электроэнергию между алгоритмами накопления капитала и условиями воспроизводства местного населения.

Вопиющим проявлением этого метаболического разрыва стали заключённые техногигантами (Microsoft, Amazon) долгосрочные соглашения о выкупе на десятилетия вперёд всей или почти всей генерации отдельных атомных электростанций – вплоть до возобновления работы законсервированной АЭС “Три-Майл-Айленд” (штат Пенсильвания) исключительно под нужды ИИ-кластеров Microsoft. Формально станции остаются в руках энергокорпораций, но их производственная программа целиком подчиняется логике капитала, обслуживающего вычислительные мощности: закреплённая контрактом доля базовой генерации выводится из общего энергетического баланса региона, что уже сказывается на оптовых ценах электроэнергии для домохозяйств и промышленности. Это конкретный, эмпирически фиксируемый случай более общей закономерности: общественный труд, овеществлённый в энергетической инфраструктуре, подчиняется не воспроизводству условий жизни общества, а бесперебойному функционированию капитала в его наиболее спекулятивном, ИИ-центрированном сегменте – том самом, чья рыночная капитализация в значительной мере является фиктивным капиталом, оторванным от реализуемой прибыли. Рабочим кварталам при этом достаётся угроза перебоев энергоснабжения и стремительный рост тарифов.

Капитал в этом отношении неизменно верен себе: он неспособен усвоить простейший урок земледельца – что почву, из которой черпаешь урожай, необходимо время от времени возвращать к жизни, – и потому, подобно ненасытному древнему божеству, требует всё новых жертвоприношений от истощаемой им же самим почвы, будь то в буквальном или переносном смысле слова. В “Диалектике природы” Энгельса показано, что нельзя безнаказанно господствовать над природой, как завоеватель над чужим народом; природа мстит за каждое такое нарушение её законов анархией капиталистического производства.

Этот же метаболический разрыв капитал цинично пытается превратить в новый рубеж накопления, конструируя так называемый “зелёный капитализм”. За ширмой “энергетического перехода” мировой империализм развернул беспрецедентную гонку за сырьём (литий, кобальт, медь, никель). Происходит новый империалистический передел природных богатств Африки и Латинской Америки. Чудовищная эксплуатация конголезских шахтёров или латиноамериканских рабочих на литиевых солончаках – вот подлинный материальный базис “чистой” экономики старых империалистических метрополий. Одновременно с этим буржуазия культивирует новые формы фиктивного капитала – углеродные рынки. Торговля квотами на выбросы превратилась в гигантский спекулятивный пузырь, позволяющий монополиям покупать индульгенции на загрязнение. Капитал тщетно пытается разрешить экологическое противоречие через коммодификацию – превращение в товар самого права дышать, создавая из самой живой природы спекулятивный фиктивный капитал и подчиняя спасение планеты всё той же логике извлечения максимальной прибыли.

Резервная армия труда

Капитал систематически производит избыточное население относительно своих потребностей в переменном капитале. Резкий рост производительности труда при капитализме – прежде всего рост органического строения капитала, вытесняющий живой труд машинным, – коренным образом изменил саму модель воспроизводства населения, что в буржуазной науке получило название демографического перехода. Страны с более низким органическим строением капитала проходят этот переход гораздо раньше, чем успевают накопить сопоставимое со старыми промышленными державами богатство. Особенно резко это бьёт по Восточной Европе, где выходящие на пенсию послевоенные поколения некому замещать – тем более в условиях, когда сама эта часть континента одновременно служит фронтом затяжной войны. Это не управленческий просчёт, а закономерный финал: физические пределы эксплуатации человеческого материала исчерпаны в глобальном масштабе накопления.

Накануне мировых войн: три эпохи одного противоречия

Разговоры о приближении новой мировой войны, регулярно звучащие сегодня и в буржуазной прессе, и в среде коммунистической левой, требуют не эмоциональной оценки, а строгого сопоставления структурных условий трёх эпох через одну и ту же категориальную призму: органическое строение капитала, норма прибыли, перенакопление и неравномерность развития соперничающих национальных капиталов.

Канун 1914 года. К началу XX века мировой рынок был уже полностью территориально поделён между колониальными державами. Вторая промышленная революция – сталь, химия, электричество – резко подняла органическое строение капитала и породила первую волну по-настоящему монополистического, финансового капитала, представляющего собой банковский капитал, сросшийся с промышленным, о чём писал Ленин. Решающим структурным фактом было именно это: экономический вес отдельных держав рос неравномерно, но передел уже поделённых колониальных владений и сфер влияния был возможен только силой, потому что свободных территорий для мирного расширения не осталось. Германия, обогнавшая Великобританию по объёму промышленного производства, оставалась несопоставимо более скромной колониальной державой – этот разрыв между экономической мощью и территориальной долей не мог быть выправлен переговорами. Первая волна экономической глобализации конца XIX века уже тогда сопровождалась ростом протекционизма (германские и американские тарифы 1880–1890-х годов), гонкой морских вооружений и системой жёстких военных союзов – то есть структура, чрезвычайно похожая на нынешнюю фрагментацию, но с одним принципиальным отличием: тогдашний мировой рынок ещё не исчерпал резервов колониальной и полуколониальной экспансии, и сама война поначалу мыслилась её участниками как скоротечная кампания, а не тотальное истощение.

В этих условиях решающим испытанием для мирового пролетариата стала позиция его политического авангарда. Крах II интернационала – “цвета” европейской социал-демократии – стал не просто политической катастрофой, а закономерным результатом многолетнего господства оппортунизма: десятилетиями клявшиеся в верности пролетарскому интернационализму партии в августе 1914 года в одночасье перешли на позиции социал-шовинизма, дружно проголосовав за военные кредиты своих правительств. Одинокий голос Карла Либкнехта, восставшего против этого позора в германском рейхстаге, лишь подчеркнул глубину предательства официальных вождей. Карл Каутский, этот ренегат, попытался прикрыть позор теорией “ультраимпериализма” – сказкой о мирном сговоре мировых трестов без войн. Артиллерия на Марне разнесла эту филистерскую чушь в щепки за пару месяцев. Это позорное посрамление оппортунистической апологетики окончательно доказало: пока пролетариат остаётся в плену соглашательских иллюзий, империалистический капитал будет безнаказанно использовать производительные силы общества для его же физического уничтожения.

Канун 1939 года. Здесь противоречие обострилось иначе. Кризис перепроизводства 1929 года обнажил перенакопление капитала, для которого частичная девальвация в ходе Великой депрессии оказалась недостаточной: массовая безработица и простаивающие мощности сохранялись годами. Крах золотого стандарта и волна конкурентных девальваций валют разбили мировой рынок на закрытые, автаркические валютные и торговые блоки – британскую стерлинговую зону, германское “большое хозяйственное пространство”, японскую “сферу сопроцветания”. В отличие от 1914 года, когда территориальный передел мира был почти завершён, к 1939 году сама структура мирового рынка уже была разбита на протекционистские блоки задолго до начала боевых действий, а государственно-монополистическое регулирование – форсированное перевооружение как способ поглотить избыточные мощности и рабочую силу – стало общей чертой всех крупных держав независимо от их политического режима. Именно в эту эпоху окончательно оформился и государственно-монополистический капитализм как таковой: капитал уже не мог полагаться на “невидимую руку” рынка для собственного воспроизводства и требовал прямого сращивания с государственным аппаратом.

И вновь оппортунизм, сменив маску, продемонстрировал свою неразрывную связь с буржуазным государственным аппаратом: если в сталинском Коминтерне предательство пролетарского интернационализма прикрывалось софистикой “реальной политики” и маневрированием между империалистическими хищниками, что в конечном счёте вылилось в позорное соучастие в империалистическом разделе, то западная социал-демократия вновь взяла на себя роль добровольного тюремщика пролетариата, под предлогом борьбы с фашизмом на деле загоняя рабочий класс в стойло “национального единства” для обслуживания интересов “своего” империалистического отечества – тем самым в новых исторических декорациях в точности повторяя социал-шовинистическое предательство 1914 года.

Нынешняя ситуация. Сегодняшняя фрагментация мирового рынка структурно ближе именно к кануну 1939-го, чем 1914 года – на этот вывод указывает и вся логика изложенного выше анализа. Речь идёт не о разделе ещё не освоенных территорий, а о распаде уже сложившейся, глубоко интегрированной системы глобальных цепочек поставок на протекционистские блоки: тарифная лихорадка Вашингтона, вынужденное форсированное подписание торговых соглашений в обход прежних партнёров, “френдшоринг”, санкционные режимы и системы экспортного контроля технологий – всё это функциональные аналоги автаркических блоков межвоенного периода, только выстроенные вокруг новых узлов накопления: полупроводников, редкоземельных металлов, инфраструктуры искусственного интеллекта. Как и в 1930-е годы, государственно-монополистический дирижизм вновь становится нормой, а не исключением, и, как и тогда, форсированное перевооружение (европейская программа SAFE, конвертация экономического хозяйства целого ряда стран в “военные экономики”, колоссальный рост оборонных расходов российского империализма) выполняет ту же двойную функцию: поглощение избыточного капитала через государственный спрос и подготовку к прямому военному столкновению. Неравномерность развития проявляется сегодня прежде всего в разрыве между экономическим весом Китая, чья доля в мировом промышленном производстве и мировой торговле давно вышла за рамки, отведённые ему прежним, выстроенным вокруг доллара и институтов послевоенного порядка распределением ролей, и его формальным местом в этой системе – структурно это тот же тип противоречия, что и разрыв между промышленной мощью Германии и её колониальными владениями накануне 1914 года, хотя историческая форма, в которой оно сегодня проявляется, принципиально иная.

И сколь же омерзительно узнаваем сегодняшний парад левеньких “полезных идиотов” буржуазии! Одни, прикрываясь вывеской “антиимпериализма”, благословляют любую агрессию и аннексию, если она исходит от назначенного ими “прогрессивным” капиталистического режима. Другие, рядясь в тогу толстовского пацифизма, проливают слёзы и просят абстрактного “мира”, боясь до дрожи в коленях произнести простую ленинскую истину: единственный путь к миру – это превращение империалистической войны в гражданскую. Современный оппортунизм пытается усидеть между стульями в момент, когда история сдвигает эти стулья над пропастью. Этот парад социал-шовинистов и левеньких апологетов “многополярного” империализма должен быть беспощадно разоблачён как прямая агентура буржуазии в рабочем движении.

Именно эта иная форма и требует особой осторожности в выводах. Три обстоятельства отличают нынешний кризис от обеих предыдущих эпох и не позволяют механически экстраполировать прежний сценарий. Во-первых, наличие ядерного оружия у всех основных центров накопления делает прямое военное столкновение между ними формой самоуничтожения производительных сил, несопоставимой по масштабу разрушения даже с опытом двух прошлых мировых войн, а значит, меняет саму логику взаимного сдерживания: империалистическое противоборство ведущих держав уже сегодня вытесняется в форму опосредованных, региональных войн (Восточная Европа, Средний Восток, потенциально – Южная Азия и Тайваньский пролив) и гибридных, невоенных форм борьбы – тарифных войн, санкций, кибератак на инфраструктуру, – то есть в формы, позволяющие частично осуществлять функцию девальвации капитала без прямого столкновения его ядерных центров. Во-вторых, уровень взаимного переплетения капиталов через глобальные производственные и финансовые цепочки сегодня неизмеримо выше, чем в 1914-м или даже 1939 году, что делает полный, “чистый” раскол мирового рынка на автаркические блоки более длительным и затратным процессом, чем в межвоенный период, отсюда и наблюдаемая сегодня причудливая смесь эскалации и продолжающейся экономической взаимозависимости (сохранение значительной части товарооборота между формально враждующими блоками даже на пике санкционного давления). В-третьих, само органическое строение мирового капитала сегодня несопоставимо выше, чем в обе предыдущие эпохи, а планетарные экологические пределы – исчерпание способности мирового обмена веществ выдерживать дальнейшую нагрузку – накладывают на процесс перенакопления ограничение, которого не существовало ни в 1914-м, ни в 1939 году: девальвация избыточного капитала через физическое разрушение сегодня происходит на фоне уже подорванной, а не ещё нетронутой природной базы воспроизводства.

Из этого сопоставления вытекает не успокоительный, а тревожный вывод. Объективное структурное давление – неравномерность развития империалистических держав, перенакопление капитала, исчерпание резервов мирного расширения рынка – сегодня столь же реально, как и накануне обеих предыдущих мировых войн, и облекается в исторически узнаваемые формы: протекционистские блоки, форсированное перевооружение, государственно-монополистический дирижизм. Но факторы, сдерживающие его прямое разрешение через тотальную войну между главными центрами накопления, также реальны и структурно новы. Наиболее вероятной тенденцией текущего периода поэтому является не повторение 1914 года и не точное воспроизведение 1939-го, а затяжная эпоха эскалирующих региональных и гибридных войн, торговых и финансовых конфликтов, каждая из которых частично выполняет функцию девальвации избыточного капитала, не разрешая при этом основного противоречия и оставляя открытой возможность их последующей эскалации в прямое столкновение крупнейших держав – возможность, реализация которой зависит уже не от одной лишь экономической логики капитала, а от конкретной расстановки классовых сил и в конечном счёте от того, сможет ли мировой пролетариат противопоставить этой логике собственную, интернационалистскую политическую силу.

Заключение: царство необходимости и задачи революционного авангарда

Структурный анализ задаёт рамку, но не диктует напрямую политическую тактику: переход от противоречий капитала к конкретным организационным решениям требует самостоятельного учёта расстановки классовых сил в каждой стране. Единственный принципиальный выход из этого тупика был сформулирован Марксом в III-ем томе “Капитала”:

«С развитием человека расширяется это царство естественной необходимости, потому что расширяются его потребности; но в то же время расширяются и производительные силы, которые служат для их удовлетворения. Свобода в этой области может заключаться лишь в том, что коллективный человек, ассоциированные производители рационально регулируют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо того чтобы он господствовал над ними как слепая сила; совершают его с наименьшей затратой сил и при условиях, наиболее достойных их человеческой природы и адекватных ей. Но тем не менее это всё же остаётся царством необходимости. По ту сторону его начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью, истинное царство свободы, которое, однако, может расцвести лишь на этом царстве необходимости, как на своём базисе. Сокращение рабочего дня – основное условие».⁸

Из этой перспективы вытекают и практические задачи коммунистов: борьба с экономизмом, показывающая рабочим связь между их обесценивающимися заработками и глобальной диктатурой финансового капитала; организация независимых стачечных комитетов в логистических и энергетических узлах, где сосредоточилась новая объективная сила пролетариата; разоблачение того, что цифровизация и локальные конфликты вокруг инфраструктуры ИИ маскируются под вопросы “национальной безопасности”, хотя в действительности являются вопросами прямого столкновения интересов капитала и условий воспроизводства рабочего класса, и, наконец, практическое воплощение пролетарского интернационализма – построение реальных организационных связей поверх государственных и национальных границ.

Первые ростки этого нового сопротивления уже пробиваются сквозь асфальт корпоративной диктатуры. К 2026 году мы наблюдаем пробуждение классового сознания там, где буржуазия ожидала увидеть лишь своих послушных клерков: в недрах самих технологических монополий. Протесты инженеров Google и Amazon против военных контрактов (таких как Project Nimbus) доказывают, что пролетариат умственного труда начинает осознавать свою роль в создании орудий империалистической войны и алгоритмического террора. Эти попытки саботировать милитаристскую машину капитала изнутри – отказ писать код для убийства своих товарищей по классу – знаменуют важнейший сдвиг: переход от цехового тред-юнионизма к политической борьбе против самого государства-капиталиста.

Но ограничиться стачечной борьбой – значит обречь класс на поражение. Опыт вековой давности неумолим: профсоюзная борьба способна лишь смягчить условия продажи рабочей силы, но не уничтожить систему наёмного рабства. Задача революционного авангарда состоит в том, чтобы выковать из разрозненных отрядов пролетариата политическую партию нового типа. Главный удар сегодня должен быть направлен против современного оппортунизма – тех самых “полезных идиотов”, которые рядятся в тогу марксизма, но на деле призывают рабочий класс выбирать среди империалистических хищников “меньшее из зол”.

Как и век назад, история задаёт рабочему движению вопрос: класс ли мы для себя или лишь безмолвное пушечное мясо для чужих бирж и чужих штабов? Свобода не упадёт с неба и не будет дарована в Давосе “Советом мира”. Ответ куётся в стачке, в готовности сорвать маски с правительств и назвать войну войной, а не “спецоперацией по восстановлению стабильности”. Экономическая логика капитала объективно толкает мир в пропасть, но лишь субъективный фактор – железная, дисциплинированная и интернациональная политическая сила пролетариата – способен сомкнуть свои руки на горле этой издыхающей системы.

Но окончательный ответ будет дан лишь в момент, когда пролетариат, вооружённый передовой марксистской теорией, превратит империалистическую войну в гражданскую. Лишь революционная партия, готовая разбить буржуазную государственную машину и установить диктатуру пролетариата, будет способна вырвать человечество из варварства.

Июль 2026 г.

Footnotes

1. - Капитал. Том первый. Книга I: Процесс производства капитала // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 770. ↩

2. - Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии // Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 18. С. 364. ↩

3. - Маркс К. Капитал. Том третий. Книга III: Процесс капиталистического производства, взятый в целом // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 254. ↩

4. - Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (Первоначальный вариант “Капитала”) // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. II. С. 15. ↩

5. - Там же. С. 485. ↩

6. - Маркс К. Капитал. Том первый. Книга I: Процесс производства капитала // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 515. ↩

7. - Там же. С. 514. ↩

8. - Маркс К. Капитал. Том третий. Книга III: Процесс капиталистического производства, взятый в целом // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. II. С. 387. ↩