Анатомия гниения: от математики кризиса к мировой войне. Почему у капитализма нет будущего

Contents

• Трагедия Розы Люксембург, ловушка недопотребления и экспорт капитала
• Математика кризиса и диалектика контртенденций
• Финансовый капитал и государственно-монополистическое обобществление
• Издержки обращения и время капитала
• ИИ, “очистка поместий” и резервная армия труда
• Полемика о крахе и авангард эпохи платформ
• Милитаризм: уничтожение стоимостей и передел мира
• Заключение

Современный глобальный капитализм – это беспрецедентный исторический парадокс. Мы живём в эпоху ошеломляющего технологического триумфа: искусственный интеллект пишет код, роботизированные фабрики штампуют электронику, а алгоритмы управляют планетарной логистикой. Уничтожение пространства посредством времени – то, что Маркс называл имманентной тенденцией капитала – достигло своего предела в мгновенных финансовых транзакциях и сверхскоростных цепочках поставок.

При всём этом мировая экономика задыхается от глобального долга. Реальные доходы рабочего класса стагнируют десятилетиями, а межгосударственное напряжение достигло уровня кануна мировых войн.

Чтобы понять, как технологическое изобилие порождает социальную катастрофу, необходимо стряхнуть пыль с инструмента, который буржуазная политическая экономия усердно пыталась похоронить, – закона тенденции нормы прибыли к понижению. Попытки ревизии этого закона начались ещё сто лет назад и продолжаются по сей день. Однако история неумолимо подтверждает: объективная математика капитала ведёт систему не к линейному и автоматическому краху, а к эпохе всё более разрушительных кризисов, выход из которых возможен либо через социальную революцию, либо через погружение мира в варварство.

Трагедия Розы Люксембург, ловушка недопотребления и экспорт капитала

Буржуазная политическая экономия всегда пыталась выдать исторически преходящие законы капитализма за вечные законы природы, отбрасывая как раз то специфическое, что делает орудие капиталом – эксплуатацию чужого труда. Экономисты вроде Бастиа всерьёз полагали, что античность жила исключительно политикой и грабежом, не понимая, что даже многовековой грабёж требует постоянного возобновления предмета грабежа, то есть экономики и специфического способа производства. Но на протяжении XX века и среди самих марксистов шла жёсткая теоретическая борьба за понимание фундаментальной причины дисгармоний системы. Эпицентром этой борьбы стал вышедший в 1913 году эпохальный труд Розы Люксембург “Накопление капитала”.

Сильная сторона этой работы заключалась в блестящем историческом анализе империализма. Люксембург выдвинула тезис о том, что капитализм органически не способен к расширенному воспроизводству в своём чистом виде, то есть в системе, состоящей только из капиталистов и рабочих. Для реализации прибавочной стоимости ему жизненно необходима внешняя, некапиталистическая среда – крестьянские хозяйства, ремесленники и колонии. Из этого следовал радикальный вывод: первоначальное накопление – это не пройденный исторический этап генезиса капитала, а его перманентное состояние. Сама Люксембург формулировала неразрывную связь экономики капитала и прямого внеэкономического грабежа следующим образом:

«Другая сторона процесса накопления капитала совершается между капиталом и некапиталистическими формами производства. Её ареной служит весь мир. В качестве методов здесь господствуют колониальная политика, система международных займов, политика сфер интересов и войны. Здесь совершенно открыто выступают насилие, обман, угнетение и грабёж, и стоит большого труда открыть в этом хаосе политического насилия и пробы сил строгие законы экономического процесса.

Буржуазно-либеральная теория рассматривает только одну часть процесса накопления – домены “мирного соревнования”, технических чудес и чистой товарной торговли; другую его часть – область кричащих актов насилия, совершаемых капиталом, она отделяет от экономических домен капитала как более или менее случайные проявления “внешней политики”.

В действительности политическое насилие и здесь является только вспомогательным средством экономического процесса; обе стороны процесса капиталистического накопления органически связаны между собой условиями воспроизводства капитала, и только взятые вместе они дают исторический путь капитала. Капитал не только рождается “в крови и грязи, которые сочатся из всех его пор с головы до ног”: он обходит в таком виде весь мир и при всё усиливающихся конвульсивных содроганиях подготовляет свою собственную гибель».¹

Однако марксистская критика концепции Люксембург должна быть направлена не против её исторически верного описания империалистического насилия, а против теоретического сведения механизмов накопления к этому прямому грабежу. Ошибка концепции перманентного первоначального накопления заключается в смешении исторического старта системы с её нормальным, повседневным функционированием, что маскирует уникальную природу капиталистической эксплуатации.

Для классического марксизма первоначальное накопление – это разовый в исторических масштабах акт насильственного отделения производителя от средств производства. Как только капиталистическая система встаёт на собственные ноги, необходимость в вооружённом грабеже как основе экономики отпадает. Ему на смену приходит узаконенный и системный механизм присвоения неоплаченного труда. Карл Маркс недвусмысленно фиксировал этот переход:

«Внеэкономическое, непосредственное принуждение, правда, ещё продолжает применяться, но лишь в виде исключения. При обычном ходе дел рабочего можно предоставить власти “естественных законов производства”, т. е. зависимости от капитала, которая создаётся самими условиями производства, ими гарантируется и увековечивается».²

Сведение накопления преимущественно к насильственной экспансии отбрасывает марксистскую политэкономию к позициям, которые Фридрих Энгельс жёстко критиковал в полемике с Дюрингом:

«Частная собственность образуется повсюду в результате изменившихся отношений производства и обмена, в интересах повышения производства и развития обмена, – следовательно, по экономическим причинам. Насилие не играет при этом никакой роли. Ведь ясно, что институт частной собственности должен уже существовать, прежде чем грабитель может присвоить себе чужое добро, что, следовательно, насилие, хотя и может сменить владельца имущества, но не может создать частную собственность как таковую».³

Именно здесь, в попытке Розы Люксембург политэкономически обосновать необходимость постоянной внешней экспансии, и находится корень проблемы. Если в описании политического диктата капитала чутьё Розы Люксембург было непревзойдённым, то в области строгой политэкономической теории оно её подвело.

В чём же заключалась действительная теоретическая ошибка Люксембург в вопросе реализации? Долгое время в марксистской (а ещё в большей мере в сталинистской) литературе доминировало упрощённое мнение, будто главная беда Люксембург состояла в том, что она находилась в плену “догмы Смита” и механически переносила проблему реализации предметов потребления (II подразделение) на всю массу производимых стоимостей. Иными словами, ей приписывали игнорирование примата производительного потребления над личным и непонимание того факта, что капитал создаёт рынок сам для себя, поглощая элементы постоянного капитала (средства производства) безотносительно к границам покупательной способности конечных потребителей.

Эта трактовка, кочевавшая по сталинистским учебникам политической экономии, формально опиралась на полемику Ленина и Бухарина против Люксембург. Так, в марте 1913 года, сразу после выхода книги, Ленин вынес жёсткий вердикт в частном письме к Шляпникову:

«Читал новую книгу Розы “Die Akkumulation des Kapitals”. Наврала жестоко! Переврала Маркса. Я очень рад, что и Паннекук и Экштейн и О. Бауэр её единодушно осудили и сказали против неё то, что я в 1899 г. говорил против народников».⁴

В чём же заключалась эта фундаментальная ошибка народников (В. Воронцова и Н. Даниельсона), которую, по мнению Ленина, повторила Люксембург? Народники, будучи прямыми наследниками экономического романтизма Жана Сисмонди, утверждали, что поскольку капиталисты недоплачивают рабочим, те физически не могут выкупить всю массу произведённых товаров. Из этого делался вывод, что внутренний рынок неизбежно сужается, и без внешних рынков сбыта капитализм обречён на крах из-за недопотребления масс. Ленин ещё в конце XIX века доказал иллюзорность этого взгляда. Он показал, что внутренний рынок при капитализме растёт не столько за счёт предметов личного потребления (еды, одежды и т. д. – II подразделение), сколько за счёт средств производства (станков, сырья и т. д. – I подразделение). Капитализм производит ради самовозрастания стоимости, а не ради удовлетворения человеческих потребностей, поэтому угольные шахты и машиностроительные заводы до определённого момента создают колоссальный спрос друг на друга безотносительно того, сколько ситца могут купить нищие рабочие непосредственно в текущем цикле.

Опираясь на “Капитал” Маркса, Ленин резюмировал:

«Развитие производства (а, следовательно, и внутреннего рынка) преимущественно на счёт средств производства кажется парадоксальным и представляет из себя, несомненно, противоречие. Это – настоящее “производство для производства”, – расширение производства без соответствующего расширения потребления. Но это – противоречие не доктрины, а действительной жизни; это – именно такое противоречие, которое соответствует самой природе капитализма и остальным противоречиям этой системы общественного хозяйства. Именно это расширение производства без соответствующего расширения потребления и соответствует исторической миссии капитализма и его специфической общественной структуре: первая состоит в развитии производительных сил общества; вторая исключает утилизацию этих технических завоеваний массой населения. Между безграничным стремлением к расширению производства, присущим капитализму, и ограниченным потреблением народных масс (ограниченным вследствие их пролетарского состояния) есть несомненное противоречие».⁵

Это важнейшее теоретическое уточнение. Означает ли оно, что революционная марксистка Люксембург сознательно стала мелкобуржуазным романтиком вроде Жана Сисмонди? Отнюдь нет. Сама Люксембург в своей книге посвятила целую главу разгромной критике Сисмонди, который, ужаснувшись язвам капитализма, предлагал затормозить прогресс и вернуться к мелкому производству. Однако Ленин точно констатировал трагедию её исследования: пытаясь доказать неизбежность краха империализма, она допустила ошибку в обращении с марксовыми абстракциями. Сводя проблему реализации к поиску конечных живых потребителей и недооценивая способность постоянного капитала (I подразделения) создавать колоссальный спрос на самого себя, она объективно, против воли, повторила старый аргумент Сисмонди о том, что без внешних рынков система задохнётся от собственных товаров.

Однако здесь марксистская мысль сталкивается с опасностью противоположной крайности – апологетической теорией “чистого” и гармоничного капитализма, наиболее ярко сформулированной М. И. Туган-Барановским. Абсолютизируя тезис о росте рынка за счёт средств производства, Туган-Барановский утверждал, что I подразделение может развиваться совершенно автономно от II подразделения, и капитализм способен расширяться бесконечно, даже если личное потребление пролетарских масс упадёт до нуля. Подобное “производство ради производства” превращало капиталистическую анархию в идеальную самодостаточную машину.

Эту иллюзию блестяще опроверг Бухарин в своей книге “Империализм и накопление капитала” (1925). В ней он выступил одновременно и против несостоятельности схем Туган-Барановского, отрывающих производство от потребления, и против ошибок Розы Люксембург. Подчеркнув диалектическую связь между отраслями, он показал, что главная политэкономическая беда Люксембург заключалась в смешении натурально-вещественной формы товара и его стоимостной формы. Бухарин указывал, что Люксембург всё время оперирует категорией потребления исключительно в смысле личного потребления. Задаваясь вопросом, кому капиталисты продадут избыток произведённых товаров в некапиталистической среде, она забывала, что прибавочная стоимость в I подразделении существует физически в виде угля, стали и машин. Бухарин язвительно отмечал, что крестьянину в колонии не нужен прокатный стан. Эти средства производства предназначены не для продажи “третьим лицам”, а для производительного потребления самим же капиталом в следующем цикле расширенного воспроизводства.

Но, громя Розу Люксембург за её “внешние рынки”, Бухарин одновременно наносит сокрушительный удар по туган-барановщине. Он доказывает, что опережающее развитие I подразделения имеет жёсткие технологические границы: постоянный капитал увеличивается не ради абстракции, а потому, что его стоимость переносится на конечные предметы потребления. Капитал способен временно раздвигать рамки платёжеспособного спроса масс за счёт взаимного спроса промышленных секторов, но эта независимость I подразделения лишь относительна. В конечном счёте ёмкость рынка средств производства детерминирована ёмкостью рынка предметов потребления, и когда стихийный отрыв производства от конечного личного потребления достигает предела, разражается глубокий экономический кризис, который силой навязывает системе нарушенные пропорции.

Итак, если отбросить первичные обвинения в скатывании к логике сторонников вульгарной теории недопотребления, мы увидим, что логика Люксембург, хотя и была глубоко ошибочной, всё же была иной. Свет на неё проливает фрагмент из работы Люксембург, на который обратил внимание В. И. Ленин, прямо указав, что здесь и находится «корень ошибки»⁶. Эта логика Люксембург заключается в следующей мысли, на которой зиждется вся её теория:

«Процесс накопления капитала всеми своими отношениями стоимости и вещественными отношениями – своими постоянным капиталом, переменным капиталом и прибавочной стоимостью – связан с некапиталистическими формами производства. Последние образуют данную историческую среду для процесса накопления капитала. Накопление капитала немыслимо [undenkbar], если предположить исключительное и абсолютное господство капиталистического способа производства; более того, оно без некапиталистической среды ни в каком отношении немыслимо».⁷

Ленин и Бухарин блестяще вскрыли суть заблуждений Люксембург в двух глубоких аспектах – теоретическом и историко-методологическом.

Во-первых, в теоретическом плане Ленин показал, что ошибка Люксембург заключалась в убеждении, будто “чистое” капиталистическое общество производит столько товаров, что в принципе не способно предъявить достаточный совокупный платёжеспособный спрос (включающий как потребительский, так и производственный) для их поглощения. Она считала проблему реализации в рамках чистого капитализма нерешаемой, не увидев, что внутри него подразделение, производящее средства производства (I подразделение), способно развиваться и создавать колоссальный спрос само для себя.

Во-вторых, в историко-методологическом аспекте эту ошибку разобрал Бухарин. Люксембург исходила из того, что раз реальное историческое развитие капитализма происходит в некапиталистической среде, то и фундаментальный теоретический анализ не имеет права от неё абстрагироваться. Механизм взаимодействия она видела так: чтобы реализовать прибавочную стоимость, подлежащую накоплению, капиталисты продают средства производства и потребления “третьим лицам”, получают от них деньги и на них же покупают необходимое сырьё.

Однако Бухарин отметил, что такой подход ведёт к глубокому методологическому раздвоению и логическому абсурду:

«Не ясно ли, что если мы запретим, подобно Розе, абстрагироваться от мелких производителей при анализе накопления, то тем самым мы должны запретить эту абстракцию и по линии производства? Ибо, если приходится в “действительном процессе” сбывать мелким производителям ткань, то у них приходится покупать хлопок, и притом покупать его для того, чтобы из этого хлопка производить ткань.

Итак: или абстракция от “третьих лиц” недопустима, – тогда она недопустима и при анализе производства капитала; или она допустима, – тогда она допустима и при анализе процесса накопления. Раздвоение метода приводит, как показано, к логическому абсурду».⁸

Подменив строгий абстрактно-теоретический анализ схем воспроизводства Маркса (требующий отвлечения от некапиталистической среды) эмпирико-историческим описанием, Люксембург сделала из исторического факта непреложный теоретический закон. Отсюда и вытекал её фаталистический вывод: как только капитализм поглотит весь некапиталистический мир, он должен будет рухнуть из-за тотальной нехватки рынков сбыта.

Исторические факты опровергли эту концепцию. Капитализм уже к концу XIX – началу XX века интегрировал последние крупные зоны докапиталистической отсталости⁹, но обрушения не произошло. Сегодня наследники этой ошибочной линии продолжают утверждать, будто система вошла в эпоху окончательного упадка исключительно из-за географического исчерпания мирового рынка. Игнорируя закон тенденции нормы прибыли к понижению, эти течения сводят сложнейший процесс самовозрастания стоимости к банальной проблеме реализации товаров, фактически подменяя марксизм прудонизмом.

Как гениально сформулировал Маркс в III томе “Капитала”:

«Настоящий предел капиталистического производства – это сам капитал».¹⁰

Проблема заключается не в физической нехватке внешних покупателей, а во внутреннем антагонизме системы. Капитализм задыхается от того, что произведённая стоимость не может бесконечно возрастать на базе сужающейся доли живого труда.

Как доказал польский марксист Генрик Гроссман¹¹ в труде “Закон накопления и краха капиталистической системы” (1929), в чистом капитализме спрос на средства производства (постоянный капитал) растёт и создаёт рынок сам для себя. Проблема системы не в том, что она не может продать товары, а в том, что на определённом этапе она сталкивается с явлением, которое Маркс назвал абсолютным перенакоплением капитала. Существует математический предел, когда огромный добавочный капитал, вброшенный в производство, вообще не приносит добавочной прибавочной стоимости из-за чудовищно возросшего органического строения.

И здесь мы сталкиваемся с поразительным парадоксом: теоретика, который всю жизнь боролся с теориями “недопотребления”, позже обвинили именно в этом. В 6 томе сочинений Арриго Черветто (основателя Lotta Comunista) Гроссман ложно характеризуется как «острый недопотребитель». Черветто пишет:

«Для Гроссмана недопотребление пролетариата не позволяет увеличить производство и, следовательно, дальнейшее потребление. В итоге, реализация прибавочной стоимости сужается до такой степени, что не поднимается органическое строение капитала…».¹²

Черветто совершил ту же методологическую ошибку, что и большинство оппонентов Гроссмана: он грубо перепутал кризис реализации товаров с кризисом самовозрастания стоимости (нехваткой абсолютной массы прибыли для дальнейшего накопления). Гроссман никогда не утверждал, что капитализм задохнётся от невозможности продать товары внутри системы. Напротив, в его модели все товары успешно находят своего покупателя. Тупик наступает не на рынке, а в цеху: из-за колоссального роста органического строения (c/v) живой труд (v) генерирует массу прибавочной стоимости (m), которой физически перестаёт хватать на покрытие геометрически разрастающегося в знаменателе постоянного капитала (c). В своём главном труде Гроссман писал:

«[…] проблема заключается не в том, существует ли избыток товаров или нет. На самом деле мы исходили из состояния равновесия, при котором, по определению, не может быть нереализуемого остатка товаров. И всё же система должна разрушиться. Настоящая проблема заключается в возрастании стоимости капитала; прибавочной стоимости недостаточно для продолжения накопления с предполагаемой скоростью. Отсюда и катастрофа»¹³.

Опровержением обвинений Черветто служат также письма Гроссмана к Паулю Маттику. В письме от 21 июня 1931 года польский марксист язвительно высмеивал непонимание критиками метода “Капитала”:

«Кто-то иронично заметил в мой адрес, что в моей книге капитализм рушится не из-за нищеты рабочих, а из-за нищеты капиталистов. Это возражение касается не меня, а Бауэра. […] Я не утверждаю, что прибавочная стоимость уменьшается. Она может даже расти. Тем не менее её недостаточно, поскольку накопление (требующее всё более высокого органического строения капитала) поглощает всё большую часть прибавочной стоимости. […]. Потребляемая часть прибавочной стоимости, часть, предназначенная для рабочих […], и часть, предназначенная для потребления самих капиталистов […], становится всё меньше. […] я хотел показать, что одной классовой борьбы недостаточно. Недостаточно одной только воли к свержению»¹⁴.

По Гроссману, капитал упирается не в рамки платёжеспособного спроса масс, а в марксово абсолютное перенакопление: добавочный капитал поглощается производством, но из-за дефицита неоплаченного живого труда больше не производит добавочной прибыли.

Ленинский анализ империализма задолго до начала этого спора нанёс удар по иллюзиям недопотребления и подтвердил правоту марксистского ядра. Ленин показал, что капитализм перешагивает национальные границы не просто в поисках покупателей для своих ситцев и станков. Главным становится вывоз капитала, а не вывоз товаров. Капитал устремляется в колонии и полуколонии потому, что там низкое органическое строение капитала, дешёвая рабочая сила и земля. Это позволяет извлекать монопольную сверхприбыль и компенсировать падение прибыльности в метрополиях. Сердце капитала бьётся не за счёт пиратских набегов ради продажи излишков, а за счёт рутинного, юридически закреплённого немого принуждения наёмного труда в глобальном масштабе.

Математика кризиса и диалектика контртенденций

Иллюзия невозможности всеобщих кризисов проистекает из товарного фетишизма. Как писал Маркс:

«Это – лишь определённое общественное отношение самих людей, которое принимает в их глазах фантастическую форму отношения между вещами. Чтобы найти аналогию этому, нам пришлось бы забраться в туманные области религиозного мира. Здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одарёнными собственной жизнью, стоящими в определённых отношениях с людьми и друг с другом. То же самое происходит в мире товаров с продуктами человеческих рук».¹⁵

Эта слепая вера в рыночную гармонию усиливается классовой шизофренией самой буржуазии. Капиталист ведёт двойную жизнь. В скрытой от посторонних глаз сфере производства он – полновластный диктатор, выжимающий прибавочный труд. Но на открытом рынке он имеет дело с себе подобными, и здесь начинается «единоборство хитрости с хитростью»¹⁶. То, что он прекрасно понимает в цеху, он забывает на рынке. Когда наступает кризис, капиталисты искренне удивляются: ведь производство было “здоровым”, и лишь внезапные “авантюры” обрушили цены.

Буржуазия верит в тождество спроса и предложения, забывая, что капиталист производит товары не для потребления, а для умножения абстрактного богатства. Деньги, становясь всеобщей мерой стоимости, раскалывают единый акт обмена: продавший товар совершенно не обязан немедленно покупать другой. Маркс дал этому феномену исчерпывающее определение:

«Кризис есть не что иное, как насильственное осуществление единства фаз процесса производства, обособившихся и ставших самостоятельными по отношению друг к другу».¹⁷

Чтобы производство не останавливалось, капитал создаёт грандиозную фикцию – кредит. Он не предотвращает кризисы, как надеялись ревизионисты вроде Э. Бернштейна, а лишь маскирует их, искусственно растягивая пределы производства до неизбежного схлопывания.

Но почему капитал обречён на кризисы?

Классическая марксистская формула нормы прибыли выглядит так:

,

где m – прибавочная стоимость, c – постоянный капитал (машины, сырьё), а v – переменный капитал (заработная плата).

Стремясь выжить в конкурентной борьбе, капитал заменяет живой труд машинами (рост c относительно v). Возникает парадокс:

«Норма прибыли падает – хотя норма прибавочной стоимости при этом остаётся неизменной или повышается – по той причине, что переменный капитал по мере развития производительных сил труда уменьшается по отношению к постоянному капиталу. Таким образом, норма прибыли падает не потому, что труд становится менее производительным, а потому, что он становится более производительным».¹⁸

Доля живого труда – единственного источника прибавочной стоимости – сокращается по отношению к массе применяемых средств производства.

Однако марксизм далёк от механицизма. Падение нормы прибыли – это не прямая линия в пропасть. Сам Маркс подчёркивал:

«Если принять во внимание чрезвычайное, сравнительно со всеми предыдущими периодами, развитие производительных сил общественного труда даже только за последние 30 лет, в особенности если принять во внимание, что не только собственно машины, а вся огромная масса основного капитала входит в совокупность общественного процесса производства, то вместо затруднения, которое до сих пор занимало экономистов, именно затруднения, как объяснить понижение нормы прибыли, возникает другое, противоположное затруднение, именно, как объяснить, почему такое падение не было более значительным или более быстрым. Это заставляет предполагать противодействующие влияния, которые ослабляют и парализуют действие общего закона и придают ему характер лишь тенденции, почему мы и назвали понижение общей нормы прибыли только тенденцией к понижению»¹⁹.

Более того, экономические обвалы не являются “смертью” капитала. Маркс строго указывал:

«[…] кризисы […] всегда представляют собой только временное насильственное разрешение существующих противоречий, насильственные взрывы, которые на мгновение восстанавливают нарушенное равновесие».²⁰

Кризис – это варварский механизм самолечения системы через уничтожение избыточного, перенакопленного капитала, потерявшего способность к самовозрастанию. При этом Маркс чётко указывал, что капиталу далеко не всегда нужны прямые военные разрушения. Главный повседневный механизм очистки – это экономическое обесценивание (девальвация) капитала. Массовые банкротства, биржевые крахи и распродажа активов за бесценок приводят к тому, что постоянный капитал (c) резко дешевеет. Обанкротившиеся заводы скупаются за копейки, что уменьшает знаменатель в формуле и восстанавливает норму прибыли для выживших хищников.

Историческая эволюция капитализма после второй мировой войны подтверждает это. Долгий экономический бум (конец 1940-х – 1973 год) стал возможен лишь благодаря чудовищному физическому уничтожению огромных масс постоянного капитала в ходе империалистической бойни, что временно обнулило противоречия и повысило норму прибыли. Но уже в 1965–1973 годах резкое падение прибыльности положило конец “золотому веку”. Отвязка доллара от золота (“Никсоновский шок” 1971 года), нефтяные кризисы и крах Бреттон-Вудской системы стали политическим оформлением этого макроэкономического тупика.

Как указывал Маркс в III томе “Капитала”, система вырабатывает мощные контртенденции. Чтобы компенсировать падение доходов в 1970-х, капитал перешёл к неолиберальной модели: выносу реальных производств в зоны “нового капитализма” (Азия, Латинская Америка) и тотальному кредитному накачиванию спроса при стагнации реальных зарплат. Современные технологии двойственны: ИИ и автоматизация не только повышают органическое строение капитала, но и колоссально удешевляют элементы постоянного капитала (серверы, робототехнику). Одновременно капитал повышает степень эксплуатации труда: современная платформенная экономика и стирание границ между рабочим и личным временем (удалённая работа) – это механизмы выжимания как относительной, так и абсолютной прибавочной стоимости, призванные затормозить падение нормы прибыли P’. Кризис разворачивается как диалектическая борьба базового закона и противодействующих ему факторов.

Финансовый капитал и государственно-монополистическое обобществление

С исчерпанием возможностей для роста прибыльности в реальном секторе капитал совершает скачок в финансиализацию. Капиталистические нации, как писал Маркс, «периодически охватывает горячка мошенничества, когда они хотят делать деньги без обременительного посредства процесса производства».²¹

Взрыв фиктивного капитала – это не признак “силы” финансов, а признак дряхлости всей системы. Это попытка обмануть время, потребляя сегодня прибавочную стоимость, которая ещё не произведена. Реформисты (вслед за Р. Гильфердингом) до сих пор верят, что проблема кроется в “злых банкирах-паразитах”, задушивших честных промышленников. Гроссман подчёркивал, что он противопоставляет себя Гильфердингу, но согласен с Лениным. В 1931 году, опираясь на чёткое ленинское определение, он писал:

«Гильфердинг понимает под финансовым капиталом банковский капитал; он не задаётся вопросом, кто стоит за этим банковским капиталом. Я не согласен с таким представлением о решающей роли банковского капитала. Ленин, напротив, понимает финансовый капитал не как банковский капитал, а как слияние монопольного капитала, прежде всего промышленного, с государственной властью и политикой, которая является инструментом этого капитала. Это совсем другое дело. То, что банки являются посредниками в процессе расширения капитала, очевидно».²²

Финансовый капитал – это не банковский произвол, это органический симбиоз монополий. Крах системы деривативов в 2008 году стал первым глобальным историческим звонком, показавшим, что фиктивный капитал не может бесконечно поглощать излишки без прямого вмешательства государства.

Когда же этот единый финансовый капитал окончательно сращивается с государственным аппаратом, мы получаем государственно-монополистический капитализм.

Ленин непрестанно обращал внимание на то, что государство не является надклассовым арбитром или нейтральным менеджером системы. Когда норма прибыли падает, государство не просто “помогает” банкам – оно берёт на себя управление процессом эксплуатации, централизуя финансовые рычаги в интересах конкретных транснациональных монополий.

Раздувание баланса ФРС США в пиковый момент до около 9 трлн долларов ради выкупа долгов – это механизм перекачки стоимости через инфляцию из карманов рабочего класса в спасение падающей нормы прибыли. При этом следует уточнить: основным инструментом ФРС была покупка казначейских облигаций и ипотечных ценных бумаг с государственной гарантией; прямая покупка корпоративных облигаций осуществлялась в ограниченном масштабе лишь в 2020 году.

Сегодня по различным оценкам 15–20 % корпораций в развитых странах превратились в “зомби-компании”, зарабатывающие ровно столько, сколько необходимо, чтобы покрывать проценты по старым долгам. Эти данные фигурируют в исследованиях Банка международных расчётов (BIS), хотя конкретные цифры варьируются в зависимости от методологии и рассматриваемого периода.

Тотальная зависимость частного сектора от государственных вливаний возвращает нас к важнейшему выводу Фридриха Энгельса из “Анти-Дюринга”. Он указывал, что вынужденный при капитализме рост государственного вмешательства в экономику – это не просто симптом гниения системы, но и объективное признание общественной природы производительных сил.

«Это противодействие мощно возрастающих производительных сил их капиталистическому характеру, эта возрастающая необходимость признания их общественной природы принуждает класс самих капиталистов всё чаще и чаще обращаться с ними, насколько это вообще возможно при капиталистических отношениях, как с общественными производительными силами».²³

В наши дни эта общественная природа достигла совершенно нового технологического уровня: она воплотилась в системах планетарной алгоритмической логистики, которые де-факто уже объединяют мировую экономику в единый механизм.

Эту же мысль в 1952 году на страницах журнала Prometeo отстаивал Амадео Бордига. В статье “Il New Deal, o l’interventismo statale in difesa del grande capitale” он писал:

«[…] несмотря на различия в политической форме, капиталистический режим реагирует на свои внутренние кризисы единообразно, применяя методы экономической политики, общие как для демократии, так и для фашизма. Интервенционизм, дирижизм, государственное управление – а это, с другой стороны, классические рецепты “экономического и социального оздоровления” реформизма – являются общими чертами любого буржуазного политического режима на этапе максимального обострения его внутренних противоречий. На международном уровне они сходятся в том, что являются проявлениями политики капиталистической консервации».

Издержки обращения и время капитала

На заре своей истории буржуазия ненавидела непроизводительных потребителей, считая, что их существование лишь увеличивает накладные расходы. В черновых рукописях Маркс проводит гениальное различие: Джон Мильтон, продавший рукопись “Потерянного рая” за 5 фунтов, был непроизводительным работником. Он создавал поэму, как шелковичный червь производит шёлк. А вот бездарный писака, работающий на издателя, или певица, нанятая антрепренёром, – это производительные рабочие, ибо они производят капитал. Капитализм уничтожает уникальность творца, делая его винтиком в процессе самовозрастания стоимости.

Но со временем система осознала: чтобы поглощать товарные излишки и не задохнуться от перепроизводства, ей жизненно необходима эта паразитическая прослойка (о чём с циничной откровенностью писал Томас Мальтус). Класс капиталистов действует как гигантское акционерное общество, оплачивающее собственную стабильность.

Сегодня капитал породил гигантскую армию торговых работников (маркетологов, управленцев, конторщиков). В отличие от фабричного рабочего или программиста, конторщик не создаёт прибавочной стоимости. Капитал плодит бесполезные должности. Сегодня мы можем назвать их bullshit jobs.

Однако с точки зрения теории Маркса, это не просто моральный паразитизм. Эта армия необходима системе для сокращения времени обращения. Чем быстрее товар будет реализован на перенасыщенном рынке, тем быстрее обернётся капитал, и тем выше будет годовая масса прибыли. При этом Маркс делает важнейшее уточнение: неоплаченный труд торгового работника не увеличивает общую массу стоимости, но позволяет торговому капиталисту присвоить долю прибыли, созданной на фабрике. Клерк трудится даром часть своего рабочего дня, и именно это уменьшает издержки капиталиста на продажу.

ИИ, “очистка поместий” и резервная армия труда

Но сегодня капитал сам же и взламывает этот механизм: искусственный интеллект вторгается в сферу умственного труда. Сущностью генезиса капитализма была экспроприация у работника его орудий труда – то, что Маркс называл очисткой поместий (clearing of estates)²⁴. Как в Англии эпохи Тюдоров овцы “съели людей” ради капиталистического сукноделия, так сегодня алгоритмы “съедают” белых воротничков.

ИИ, овеществляющий в себе всеобщее общественное знание (General Intellect), выступает по отношению к когнитивному работнику как чуждая сила. Программист или аналитик лишаются монополии на знания и становятся придатками алгоритма, формируя единого совокупного работника.

Автоматизация неизбежно порождает армию “лишних” людей. Капиталу жизненно необходима промышленная резервная армия труда, чтобы давить на зарплаты активной части рабочих. Платформенная занятость (по данным Oxford Internet Institute и Всемирного банка в 2019–2020 годах²⁵ из 163 млн зарегистрированных профилей на онлайн-платформах лишь около 14 млн хотя бы раз получали работу и только 3,3 млн работают на постоянной основе) становится идеальной формой сдельной оплаты труда, ведущей к зверской самоэксплуатации. Атомизация прекариата является одним из факторов, питающих правый популизм в США и Европе, особенно в “ржавых поясах”, где массы лишены стабильности и брошены в мясорубку гиг-экономики. Вместе с тем электоральная база правого популизма неоднородна: наряду с прекарными работниками в неё входят мелкие предприниматели, часть рабочей аристократии и провинциальные сообщества с ощущением культурного и статусного унижения.

При этом формированию единого политического авангарда сильно мешает политический феномен, подробно описанный Лениным: рабочая аристократия. Огромный разрыв между высокооплачиваемыми IT-специалистами в метрополиях (чей статус поддерживается за счёт империалистической сверхприбыли) и бесправным пролетариатом на “Глобальном Юге” становится главным препятствием для классовой солидарности.

Здесь важно отметить, что некоторые левокоммунистические течения до сих пор цепляются за догму об абсолютном, перманентном застое производительных сил в эпоху империализма. Они не видят, что капитал продолжает революционизировать технологии, но делает это во всё более разрушительных, антагонистических формах. Отрицание этого факта ведёт к теоретической слепоте: вместо того, чтобы анализировать, как новые технологии меняют структуру пролетариата и способы извлечения относительной прибавочной стоимости, эти группы превращают марксизм в застывшую религиозную схему, где капитализм просто “гниёт” без всякой внутренней технологической динамики.

Полемика о крахе и авангард эпохи платформ

В 1934 году на страницах журнала Rätekorrespondenz Антон Паннекук дал весьма основательную критику ошибок Гроссмана:

«Заслуживает внимания вопрос о том, как политэконом, полагающий, будто верно воспроизводит взгляды Маркса, и даже с наивной самоуверенностью заявляющий, что первым даёт их правильную интерпретацию, может столь сокрушительно промахнуться и оказаться в полном противоречии с Марксом. Причина кроется в отсутствии историко-материалистического понимания. Марксову экономическую теорию вообще невозможно понять, если не сделать историко-материалистическую методологию мышления своей собственной.

Для Маркса развитие человеческого общества, а значит, и экономическое развитие капитализма, определяется строгой необходимостью, подобно закону природы. Но в то же время оно является делом рук людей, играющих в нём свою роль, при этом каждый с сознанием и намерением – пусть и без сознания общественного целого – определяет свои поступки. Для буржуазного мышления здесь кроется противоречие: либо происходящее зависит от человеческого произвола, либо, если оно подчинено строгим законам, эти законы действуют как внечеловеческое, как механическое принуждение. Для Маркса всякая общественная необходимость пробивает себе дорогу через людей. Это означает, что человеческое мышление, воля и действие – хотя собственному сознанию они и представляются произволом – полностью определяются воздействием окружающей среды; и лишь через совокупность этих человеческих поступков, определяемых преимущественно общественными силами, в социальном развитии реализуется закономерность.

Общественные силы, определяющие развитие, – это не только чисто экономические, но и определяемые ими общеполитические действия, которые должны обеспечить производству необходимые правовые нормы. Закономерность кроется не только в действии конкуренции, выравнивающей цены и прибыли и концентрирующей капиталы, но и в осуществлении свободной конкуренции, свободного производства посредством буржуазных революций; не только в движении заработной платы, в расширении и сокращении производства при процветании и кризисах, в закрытии фабрик и увольнении рабочих, но и в возмущении, в борьбе рабочих, в завоевании ими власти над обществом и производством ради проведения новых правовых норм.

Экономика как тотальность людей, трудящихся и борющихся ради своих жизненных потребностей, и политика (в самом широком смысле) как действие и борьба этих людей как единого целого, как класса, ради своих жизненных потребностей, образуют единую, целостную область закономерного развития. Накопление капитала, кризисы, обнищание, пролетарская революция, взятие власти рабочим классом – всё это вместе составляет неразрывное единство, действующее как закон природы: крах капитализма».²⁶

На защиту Гроссмана встал Пауль Маттик. В своей ответной статье он показал, что Паннекук совершенно не понял марксова метода научной абстракции, и вернул дискуссию в русло марксистской диалектики объективного и субъективного. Маттик объяснил, что Гроссман использовал абстрактную схему Бауэра исключительно как лабораторный метод, чтобы довести реформистскую теорию гармоничного капитализма до абсурда. Математические схемы строились в вакууме “чистого капитализма” (где абстрагируются от внешней торговли, монополий и кредита) не для того, чтобы предсказать фаталистический конец света по календарю, а чтобы доказать саму невозможность бескризисного развития системы на её собственных политэкономических основаниях.

По Маттику, абстрактная стоимостная схема – это не пророчество, а первая ступень марксова метода последовательного приближения к конкретной реальности. Капитализм неизбежно разрушается в рамках “чистой модели”, чтобы доказать: в живой исторической действительности система способна временно выживать и отодвигать свой объективный предел только через конвульсивное обострение эксплуатации и разрушительные кризисы. Чётко разграничивая абстрактно-теоретический финал и реальный исторический процесс, Маттик разделил абстрактную экономическую модель и живую историческую реальность:

«Демонстрация тенденции к краху посредством схемы вовсе не подталкивает Гроссмана – вопреки тому, что внушает себе критик, – к представлению, “будто великий крах (Kladderadatsch) наступит без наличия революционного класса, способного победить и экспроприировать буржуазию”. Этот класс и экспроприация для Гроссмана в силу объективной ситуации присутствуют как нечто само собой разумеющееся, потому что для него как раз и не существует чисто экономической проблемы. Более того, эти субъективные факторы могут существовать – что опять же само собой разумеется – лишь потому, что объективная ситуация созрела для краха. Гроссман писал свою книгу в (“очевидно, ошибочном”) предположении, что в научных трудах нет необходимости упоминать очевидные вещи. Подобно тому, как Маркс не создал отдельной теории краха, поскольку для диалектика само собой разумеется, что накопление капитала на базисе стоимости может привести лишь к краху. […] если объективные условия для революции даны, то для марксиста само собой разумеется и наличие субъективных условий. Объективные необходимости в конечном счёте – с каким бы опозданием это ни происходило – реализуются людьми. Доказательством экономического краха лишь доказывается неизбежность революции».²⁷

Таким образом, утверждал Маттик, математический предел в абстрактной схеме означает не автоматическую смерть капитализма в реальном мире, а наступление эпохи перманентных и жесточайших кризисов, которые лишь создают объективные условия для революции. Окончательный же слом системы невозможен без субъективного фактора – активного политического действия пролетариата. Капитализм не падает сам, он лишь выковывает политэкономические цепи и вынуждает рабочий класс эти цепи разорвать.

Тем не менее мы обязаны подвергнуть теорию Гроссмана строгой марксистской критике. Его величайшая заслуга – математическое доказательство краха через закон падения нормы прибыли. Но его слабость заключалась в самой форме подачи материала. Чрезмерно увлекшись “чистой экономикой”, он выстроил жёсткую, механистическую модель (крах на 35 год по схеме Бауэра), где субъективный фактор – классовая борьба – выглядит как искусственная приписка в конце, а не как живой двигатель истории. Это дало повод обвинить его в детерминизме.

Но как бы то ни было, Гроссман ещё в 1929 году заявлял:

«Я всегда отвергал любые теории экономического краха. По моему мнению, сам Маркс доказал ложность всех подобных теорий. […] Я всегда придерживался мнения, что падение капиталистической системы – это не то, чего следует ждать с фатализмом, не то, что вытекает из внутренних законов этой системы, а сознательный акт рабочего класса».²⁸

Эта цитата требует пояснения, поскольку на первый взгляд противоречит образу Гроссмана как теоретика краха, сложившемуся в предыдущем изложении. Противоречие снимается, если учесть принципиальное разграничение, которое Гроссман проводил между двумя вещами: автоматическим экономическим коллапсом, наступающим независимо от действий людей, – и революционным разрывом, который является сознательным актом рабочего класса в условиях объективно созревшего кризиса. Первое он отвергал, а второе доказывал.

И здесь вступает в силу ленинское понимание субъективного фактора. Марксизм не терпит ни механического ожидания “окончательного коллапса”, ни бессистемного волюнтаризма. Капитализм не имеет финального предела, за которым он просто перестаёт существовать. Буржуазия всегда найдёт выход из самого глубокого макроэкономического тупика, если пролетариат позволит ей сделать это за свой счёт. Без субъективного фактора – революционной организации пролетариата – система будет бесконечно гнить, переходя от одного цикла войн к другому.

Монополия капитала становится оковами для обобществлённого способа производства, который вырос под её покровом. Как резюмировал Маркс:

«Обобществление труда и централизация средств производства достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьёт час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют».²⁹

Это и есть историческое отрицание отрицания.

Милитаризм: уничтожение стоимостей и передел мира

Когда мирных банкротств уже недостаточно для расчистки завалов перенакопления, капитал требует военного уничтожения самих производительных сил. Роза Люксембург проницательно рассматривала в своей работе “Накопление капитала” милитаризм в качестве поприща капиталистического накопления, где государство силой налогов заставляет рабочий класс оплачивать орудия собственного уничтожения.

Опираясь на марксову теорию стоимости, можно сказать, что война для капитала – это не просто масштабное списание товарных излишков. Это насильственное, физическое обнуление стоимости накопленного прошлого, овеществлённого труда, то есть постоянного капитала (c). Живой, функционирующий капитал физически не способен к самовозрастанию, пока старый капитал сохраняет свою колоссальную стоимостную величину в знаменателе приведённой ранее формулы нормы прибыли. Чтобы спасти норму прибыли (p’) от фатального падения, гниющий организм капитализма обязан стереть в порошок материальные результаты прошлых циклов накопления – города, инфраструктуру и отдельные заводы. Только через тотальное обесценивание и физическое уничтожение этого “мёртвого труда” (c) расчищается поле для нового исторического цикла восстановления, открывающего пространство для высокой нормы прибыли и варварской интенсификации эксплуатации живого труда (v). Исторически это блестяще подтверждается послевоенными планами восстановления (вроде плана Маршалла), которые служили колоссальным стимулом для нового витка капиталистического накопления. Мирные периоды капитализма создают лишь условия для следующего витка накопления противоречий, разрешение которых исторически нередко принимало форму военного уничтожения перенакопленного капитала.

Но вслед за Лениным мы обязаны подчеркнуть: война – это не просто экономическая бухгалтерия по списанию излишков. Это жестокая межимпериалистическая борьба национальных монополий за передел уже поделённого мира, за новые сферы приложения капитала и контроля над ресурсами. Текущая эскалация глобальных конфликтов, колоссальный рост военных расходов (2,89 трлн долларов в 2025 году по данным SIPRI, увеличение на 36,6 % в реальном выражении по сравнению с 2021 годом) – это “рациональный” ответ капитала на тупик перенакопления. Военно-промышленный комплекс функционирует как идеальный клапан: он производит сверхтехнологичный капитал, единственная потребительная стоимость которого заключается в том, чтобы быть уничтоженным и уничтожить избыточный капитал конкурентов.

Заключение

Методология Маркса даёт инструменты для понимания тех противоречий, которые буржуазная политэкономия не способна ни признать, ни разрешить. Мы находимся в исторической точке, где колоссальные производительные силы, вызванные к жизни технологиями, вступают в смертельный конфликт с убогой попыткой системы измерять богатство деньгами.

Общественная жизнь сбросит с себя мистическое туманное покрывало товарного фетишизма лишь в момент, когда она станет продуктом свободной ассоциации людей, действующих по сознательному плану. Действительным богатством общества является не прибавочный труд, выжатый из человека, а свободное время для всестороннего развития каждого индивида. Но пока властвует капитал, это свободное время превращается в пауперизм и нищету на одном полюсе ради немыслимого избытка на другом.

Централизация средств производства достигла такого масштаба, что капиталистическая оболочка стала её прямыми оковами. Как пророчески предупреждала Роза Люксембург в 1915 году в “Брошюре Юниуса”, общество стоит перед неумолимой развилкой:

«[Или] переход к социализму, или возвращение к варварству».³⁰

Капитализм никогда не умрёт естественной смертью от “старости” или автоматического исчерпания рынков. Он будет бесконечно восставать из пепла мировых войн и разрушительных кризисов, пока не будет сознательно уничтожен коммунистической революцией пролетариата. Вопрос нашего столетия заключается лишь в одном: успеет ли рабочий класс, направляемый его революционным авангардом, использовать глобальную алгоритмическую машину капитала для построения свободного и планового общества, или же империализм в очередной раз решит проблему падающей прибыли в огне глобального самоуничтожения. И здесь вступает в силу ленинский закон неравномерного капиталистического развития: пролетарский удар обрушит систему не абстрактно “везде”, а там, где империалистическая цепь наиболее слаба. И вопрос о том, где сегодня находится слабейшее, то есть наиболее подверженное империалистическим противоречиям звено этой цепи, является одной из ключевых проблем марксистского анализа.

Май 2026 г.

Footnotes

1. - Люксембург Р. Накопление капитала. Изд. 5-е. Т. I. М. – Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934. С. 326. ↩

2. - Капитал. Том первый. Книга I: Процесс производства капитала // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 747. ↩

3. - Энгельс Ф. Анти-Дюринг. Переворот в науке, произведённый господином Евгением Дюрингом // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 20. С. 166. ↩

4. - Ленин В. И. В редакцию газеты “Правда” // Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 48. С. 173. ↩

5. - Ленин В. И. Развитие капитализма в России. Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности // Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 3. С. 46. ↩

6. - Ленинский сборник XXII. Под ред. М. А. Савельева, В. Г. Сорина. М.: Партийное издательство, 1933. С. 381. ↩

7. - Люксембург Р. Накопление капитала. Изд. 5-е. Т. I. М. – Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934. С. 257. ↩

8. - Бухарин Н. И. Империализм и накопление капитала (теоретический этюд). М.-Л.: Гос. изд-во, 1925. С. 100. ↩

9. - Этот процесс называется “разделом мира” или эпохой “классического империализма”. В 1860–1880-х годах Российская империя подчинила себе среднеазиатские ханства (Бухарское, Хивинское, Кокандское), превратив их в хлопковую базу для российской промышленности. После подавления Боксёрского восстания (1901) и раздела Китая на “сферы влияния” докапиталистический рынок Поднебесной был принудительно открыт для иностранного капитала. К 1914 году империалистические державы разделили между собой 90 % африканских территорий. Внутренние племенные и феодальные структуры были насильственно встроены в мировую торговлю как поставщики сырья (каучук, золото, медь, хлопок). Таким образом, к 1900–1914 годам на политической карте Земли практически не осталось “ничейных” или изолированных территорий. Весь земной шар был разделён между колониальными империями и сферами влияния крупных держав. Интеграция последних зон отсталости была жёсткой необходимостью развитого капитализма, который перешёл в стадию монополистического капитализма. ↩

10. - Маркс К. Капитал. Том третий. Книга III: Процесс капиталистического производства, взятый в целом // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 274. ↩

11. - Специальная критика Гроссмана не является предметом этой статьи, а требует отдельного материала. ↩

12. - Cervetto A. Opere complete. Vol. 6: L’involucro politico. Milano: Edizioni Lotta Comunista, 2015. P. 328. ↩

13. - Grossman H. The Law of Accumulation and Breakdown of the Capitalist System: Pluto Press 1992. P. 95. ↩

14. - Grossman H. The Laws of Accumulation and Breakdown of the Capitalist System: A Pseudo-Scientific Pastiche? In Letters and Essays. Volume 1. Ed. by R. Kuhn. Leiden: Brill, 2018. P. 229–230. ↩

15. - Маркс К. Капитал. Том первый. Книга I: Процесс производства капитала // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 82. ↩

16. - Маркс К. [Капитал] Вторая книга: Процесс обращения капитала // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 50. С. 9. ↩

17. - Маркс К. Теории прибавочной стоимости (IV том “Капитала”). Часть вторая // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 26. Ч. II. С. 566. ↩

18. - Там же. С. 485. ↩

19. - Маркс К. Капитал. Том третий. Книга III: Процесс капиталистического производства, взятый в целом // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 254. ↩

20. - Там же. С. 273. ↩

21. - Маркс К. [Капитал] Вторая книга: Процесс обращения капитала // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 50. С. 33. ↩

22. - Grossman H. The Laws of Accumulation and Breakdown of the Capitalist System: A Pseudo-Scientific Pastiche? In Letters and Essays. Volume 1. Ed. by R. Kuhn. Leiden: Brill, 2018. P. 231. ↩

23. - Энгельс Ф. Анти-Дюринг. Переворот в науке, произведённый господином Евгением Дюрингом // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 20. С. 288. ↩

24. - Маркс К. Теории прибавочной стоимости (IV том “Капитала”). Часть вторая // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 26. Ч. II. С. 257. ↩

25. - С тех пор платформенный сектор существенно вырос. ↩

26. - Pannekoek A. Der Zusammenbruchstheorie des Kapitalismus // Rätekorrespondenz. 1934. № 1. URL: http://aaap.be/Pdf/R%C3%A4tekorrespondenz/R%C3%A4tekorrespondenz-1934-01.pdf. ↩

27. - Mattick P. Zur Marxschen Akkumulations – und Zusammenbruchstheorie (In Erwiderung des Artikels: “Die Zusammenbruchstheorie des Kapitalismus” in Nummer 1 der “Rätekorrespondenz”) // Rätekorrespondenz. 1934. № 4. URL: http://aaap.be/Pdf/R%C3%A4tekorrespondenz/R%C3%A4tekorrespondenz-1934-04.pdf. ↩

28. - Grossman, H. (1929). The law of accumulation and breakdown of the capitalist system (Chapter 1, Footnote 2). Marxists Internet Archive. https://www.marxists.org/archive/grossman/1929/breakdown/ch01.htm ↩

29. - Маркс К. [Фрагменты из авторизованного французского издания I тома “Капитала”] // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 49. С. 229. ↩

30. - Люксембург Р. Кризис социал-демократии. М.: Красная новь, 1923 (обл. 1924). С. 10. ↩