Национальный вопрос, империализм и коммунистическая революция - Часть II

Contents

• Анатомия раскола: от исторических полемик к современным прокси-войнам
• Аргументация “левых коммунистов”
• Ответ Ленина: “империалистический экономизм”
• Исторический вердикт и диалектическое снятие в XXI веке
• Критерий прокси-империалистического характера
• Дебаты по национальному и колониальному вопросам на конгрессах Коминтерна
• Сталинизм и троцкизм перед судом марксистского метода

Анатомия раскола: от исторических полемик к современным прокси-войнам

Во второй части нашего исследования мы обращаемся к истории острейшей идейной борьбы внутри революционного авангарда и проецируем её уроки на современность. Выявив исчерпание прогрессивного потенциала наций в первой части, здесь мы анализируем, как рабочее движение пыталось нащупать верную тактику в условиях меняющегося капитализма. Мы детально разбираем фундаментальную полемику между Владимиром Лениным и Розой Люксембург, дебаты на конгрессах Коминтерна и глубокие расколы в среде коммунистической левой. На материале современных межимпериалистических войн (Украина, Палестина) и исторических трагедий (от бойни в Шанхае 1927 года до вырождения советской политики коренизации) мы вскрываем гибельность кэмпизма¹. Эта часть – строгий суд исторического материализма над сталинизмом и троцкизмом, доказывающий, что всякая тактическая уступка буржуазному национализму, будь то под флагом антиимпериализма или “права наций на самоопределение”, неминуемо превращает пролетариат в пушечное мясо для региональных и глобальных капиталистических хищников.

Понимание марксистской диалектики национального вопроса невозможно без глубокого анализа острейших внутрипартийных дискуссий 1915–1916 годов. Столкновение позиций Владимира Ленина, с одной стороны, и Розы Люксембург, а также группы “левых коммунистов” (Н. Бухарин, Г. Пятаков, Е. Бош) – с другой, представляет собой блестящий пример применения марксистского метода.

Стоит напомнить институциональные рамки этого спора. Обе стороны полемики – и Ленин, и Люксембург², и “левые” большевики – в 1915 году участвовали в Циммервальдской конференции, а в 1916 году – в Кинтальской, где интернационалисты всех оттенков пытались нащупать общую платформу против социал-шовинистского предательства официальных партий Второго Интернационала, дружно проголосовавших в августе 1914 года за военные кредиты “своим” правительствам. Спор о самоопределении наций внутри этого лагеря был спором своих со своими – тем более ожесточённым и тем более значимым методологически.

Аргументация “левых коммунистов”

В годы первой мировой войны “левые” выдвинули тезис о том, что в эпоху империализма, когда мировая экономика подчинена международным трестам и финансовому капиталу, любое национальное государство объективно обречено на экономическое и политическое подчинение. Отсюда делался вывод: лозунг “права наций на самоопределение” является мелкобуржуазной, реакционной утопией, невозможной при капитализме и излишней при социализме.

Роза Люксембург в “Брошюре Юниуса” категорично утверждала:

«В период господства этого разнузданного империализма не может уже более происходить национальных войн. Национальные интересы лишь средство обмана, чтобы заставить трудовые рабочие массы служить смертельному своему врагу – империализму».³

Бухарин и Пятаков в своих тезисах “Империализм и национальное угнетение” шли ещё дальше, заявляя, что защита самоопределения отвлекает пролетариат от прямой борьбы за социализм, дробит экономические пространства и является шагом назад.

Ответ Ленина: “империалистический экономизм”

Ленин ответил на эту позицию не отдельными возражениями, а последовательным и всеобъемлющим разбором, вскрывающим многоуровневую ошибку его оппонентов, связанную с непониманием ими диалектики. Его критика разворачивалась одновременно в сущностном, логическом и феноменальном измерениях.

На глубинном, сущностном уровне Ленин показал, что оппоненты совершенно не поняли природы наступившей исторической эпохи. Империализм, будучи высшей и последней стадией капитализма – кануном социалистической революции, не отменяет общедемократических задач, включая национальное освобождение, а, напротив, доводит их до предела. “Левые” полагали, что раз конечной целью является социализм, то промежуточные демократические требования становятся помехой. Ленин же доказал, что экономическая сущность империализма диктует необходимость революционного использования любых демократических конфликтов для удара по капиталу. Отказ от лозунга самоопределения, по существу, означал для него отказ от социалистической революции, поскольку она представляет собой не одномоментный акт, а длительную эпоху острых классовых и демократических битв. Ленин подчёркивал:

«Пролетариат не может победить иначе, как через демократию, т. е. осуществляя демократию полностью и связывая с каждым шагом своей борьбы демократические требования в самой решительной их формулировке. Нелепо противопоставлять социалистическую революцию и революционную борьбу против капитализма одному из вопросов демократии, в данном случае национальному. Мы должны соединить революционную борьбу против капитализма с революционной программой и тактикой по отношению ко всем демократическим требованиям: и республики, и милиции, и выбора чиновников народом, и равноправия женщин, и самоопределения наций и т. д. Пока существует капитализм, все эти требования осуществимы лишь в виде исключения и притом в неполном, искажённом виде. Опираясь на осуществлённый уже демократизм, разоблачая его неполноту при капитализме, мы требуем свержения капитализма, экспроприации буржуазии, как необходимой базы и для уничтожения нищеты масс и для полного и всестороннего проведения всех демократических преобразований. Одни из этих преобразований будут начаты до свержения буржуазии, другие в ходе этого свержения, третьи после него. Социальная революция не одна битва, а эпоха целого ряда битв по всем и всяческим вопросам экономических и демократических преобразований, завершаемых лишь экспроприацией буржуазии. Как раз во имя этой конечной цели мы должны дать последовательно революционную формулировку каждого из наших демократических требований».⁴

При этом ленинское понимание этой борьбы радикально отличалось от позиции различных реформистов и ревизионистов марксизма как того времени, так и современности. Если для них буржуазная демократия обладает самостоятельной ценностью, а борьба за неё сводится к постепенному реформированию капитализма через парламентаризм, то для Ленина завоевание демократических свобод мыслилось не как самоцель, а как необходимый плацдарм, школа политической мобилизации масс и инструмент для скорейшего перерастания демократического движения в пролетарскую революцию, нацеленную на слом буржуазного государства.

Непонимание этой сущности с неизбежностью порождало гносеологические ошибки, которые Ленин блестяще вскрыл на логическом уровне критики, метко охарактеризовав позицию оппонентов как “империалистический экономизм”. В основе их рассуждений лежало недопустимое, механистическое смешение экономической сущности империализма с конкретной политической формой угнетения. Из того факта, что финансовый капитал экономически подчиняет себе любую страну, “левые” делали прямолинейный, вульгарно-детерминистский вывод, будто политическая форма – независимость или зависимость нации – не имеет значения для пролетариата. Разоблачая эту логику, Ленин прибегал к прямой аналогии: да, финансовый капитал способен экономически “купить” правительство формально независимой республики, но означает ли это, что рабочему классу безразлична форма политической власти? Нет, отвечает Ленин, ведь демократическая республика, при всей своей иллюзорности в условиях капитализма, даёт пролетариату лучшие условия для классовой борьбы, нежели монархия. Отрицать значение политической формы на том основании, что за ней в конечном счёте стоит капитал, значило впадать в старую ошибку экономизма. Отсюда вытекает ленинская формула о коренной диалектической двойственности новой эпохи, высказанная в ответе П. Киевскому (Ю. Пятакову):

«Капитализм вообще и империализм в особенности превращает демократию в иллюзию – и в то же время капитализм порождает демократические стремления в массах, создаёт демократические учреждения, обостряет антагонизм между отрицающим демократию империализмом и стремящимися к демократии массами. Свергнуть капитализм и империализм нельзя никакими, самыми “идеальными” демократическими преобразованиями, а только экономическим переворотом, но пролетариат, не воспитывающийся в борьбе за демократию, не способен совершить экономического переворота. Нельзя победить капитализма, не взяв банков, не отменив частной собственности на средства производства, но нельзя осуществить этих революционных мер, не организуя демократическое управление захваченными у буржуазии средствами производства всем народом, не привлекая всей массы трудящихся, и пролетариев, и полупролетариев, и мелких крестьян, к демократической организации своих рядов, своих сил, своего участия в государстве. Империалистская война есть тройное, можно сказать, отрицание демократии (а – всякая война заменяет “права” насилием; б – империализм вообще есть отрицание демократии; в – империалистская война вполне приравнивает республики к монархиям), но пробуждение и рост социалистического восстания против империализма неразрывно связаны с ростом демократического отпора и возмущения. Социализм ведёт к отмиранию всякого государства, следовательно, и всякой демократии, но социализм не осуществим иначе как через диктатуру пролетариата, которая соединяет насилие против буржуазии, т. е. меньшинства населения, с полным развитием демократии, т. е. действительно равноправного и действительно всеобщего участия всей массы населения во всех государственных делах и во всех сложных вопросах ликвидации капитализма».⁵

Ленин не останавливается на этом и развивает свою мысль:

«Провозглашение равных прав всех наций для буржуазии стало обманом, для нас оно будет правдой, которая облегчит и ускорит привлечение на нашу сторону всех наций. Без демократической организации отношения между нациями на деле, – а следовательно, и без свободы государственного отделения – гражданская война рабочих и трудящихся масс всех наций против буржуазии невозможна.

Через использование буржуазного демократизма – к социалистической и последовательно-демократической организации пролетариата против буржуазии и против оппортунизма. Иного пути нет. Иной “выход” не есть выход. Иного выхода не знает марксизм, как не знает его действительная жизнь. Свободное отделение и свободное соединение наций мы должны включить в этот же путь, а не отмахиваться от них, не бояться, что это “загрязнит” “чисто” экономические задачи».⁶

Именно поэтому политическая независимость угнетённой нации создаёт ту же чистую арену борьбы против собственной буржуазии, какую республика создаёт по сравнению с монархией.

Наконец, абстрактные теоретические конструкции оппонентов разбивались на феноменальном уровне, вступая в противоречие с конкретно-исторической, эмпирической реальностью. “Левые” догматично постулировали абсолютную “неосуществимость” самоопределения при империализме. Ленин же, напротив, указывал на то, что экономическое господство монополий отнюдь не исключает перекройки политических границ. Более того, исход межимпериалистической борьбы делает возникновение новых государств вполне реальным:

«Если при одном исходе современной войны вполне “осуществимо”, без малейшего нарушения условий развития империализма и силы его, – напротив, при усилении влияния, связей и давления финансового капитала – образование новых государств в Европе, польского, финляндского и т. п., – то при другом исходе войны так же “осуществимо” образование нового государства венгерского, чешского и т. п. Английские империалисты уже сейчас намечают этот второй исход на случай своей победы. Империалистская эпоха не уничтожает ни стремлений к политической независимости наций, ни “осуществимости” этих стремлений в пределах мировых империалистических соотношений. Вне же этих пределов “неосуществима” без ряда революций и непрочна без социализма ни республика в России, ни вообще какое бы то ни было очень крупное демократическое преобразование нигде в мире».⁷

Продолжая разгром метафизики оппонентов, Ленин показывал, что политическая независимость наций может органично встраиваться в систему финансового диктата в виде специфических блоков и союзов:

«Империалистская тенденция к крупным империям вполне осуществима и на практике нередко осуществляется в форме империалистского союза самостоятельных и независимых, в политическом значении слова, государств. Такой союз возможен и наблюдается не только в форме экономического срастания финансовых капиталов двух стран, но и в форме военного “сотрудничества” в империалистской войне. Национальная борьба, национальное восстание, национальное отделение вполне “осуществимы” и наблюдаются на деле при империализме, даже усиливаются, ибо империализм не останавливает развития капитализма и роста демократических тенденций в массе населения, а обостряет антагонизм между этими демократическими стремлениями и антидемократической тенденцией трестов».⁸

Утверждая, что «национальных войн больше быть не может», Р. Люксембург и “левые коммунисты” проявляли вопиющую слепоту к реальным феноменам окружающей действительности: брожение в колониях, восстание в Ирландии в 1916 году, национальные движения в Восточной Европе. Ленин указывал на живые примеры эпохи, доказывая, что в тактических целях трестам порой выгодно самим даровать независимость малым странам:

«Только с точки зрения “империалистского экономизма”, т. е. карикатурного марксизма, можно игнорировать, напр., следующее своеобразное явление империалистской политики: с одной стороны, теперешняя империалистская война показывает нам примеры того, как удаётся втянуть маленькое, независимое политически государство, силой финансовых связей и экономических интересов, в борьбу между великими державами (Англия и Португалия). С другой стороны, нарушение демократизма по отношению к маленьким нациям, гораздо более бессильным (и экономически и политически) против своих империалистских “покровителей”, вызывает либо восстание (Ирландия), либо переход целых полков на сторону врага (чехи). При таком положении дела не только “осуществимо” с точки зрения финансового капитала, но иногда прямо выгодно для трестов, для их империалистской политики, для их империалистской войны, дать как можно больше демократической свободы, вплоть до государственной независимости, отдельным маленьким нациям, чтобы не рисковать порчей “своих” военных операций. Забывать своеобразие политических и стратегических соотношений и твердить, кстати и некстати, одно только заученное словечко: “империализм” – это совсем не марксизм».⁹

Опираясь на эти неоспоримые факты, Ленин доказывал, что ожидание “стерильной” революции, где на одной стороне выстроятся рабочие за социализм, а на другой – буржуазия, является полным отрывом от реальной политической практики. Феномен социальной революции неизбежно включает в себя разнородные движения мелкой буржуазии, крестьянства и угнетённых наций со всеми их иллюзиями и предрассудками.

«Кто ждёт “чистой” социальной революции, тот никогда её не дождётся. Тот революционер на словах, не понимающий действительной революции»¹⁰.

Подводя итог этой полемике, можно констатировать, что ленинская позиция являлась развитием подлинного духа марксизма – материалистической диалектики. В то время как его оппоненты мыслили метафизически, абсолютизируя экономический фактор и игнорируя политическую надстройку, Ленин последовательно применил принцип конкретно-исторического подхода. Он доказал, что марксизм требует рассматривать национальный вопрос не как застывшую догму, а в его живой связи с классовой борьбой. Защита права на отделение отстаивалась им не ради самого отделения, не как уступка буржуазному национализму и не как программа возврата к раздробленному миру национальных государств, а как тончайший диалектический инструмент устранения принуждения. Парадоксальным, но единственно верным образом, только признание безусловной свободы отделения способно было разрушить историческое недоверие между рабочими угнетающей и угнетённой наций, чтобы расчистить путь к их классовому единству и добровольному, истинно социалистическому слиянию.

Исторический вердикт и диалектическое снятие в XXI веке

Кто был прав в этой дискуссии? Исторически, в условиях начала XX века, безусловная правота была на стороне Ленина. Он гениально предвидел огромный революционный потенциал антиколониальных движений Востока (Индия, Китай, арабский мир), чьей движущей силой была не столько буржуазия, сколько сотни миллионов крестьян, задыхавшихся под гнётом докапиталистических, феодальных пережитков и колониальных администраций. Ленинская поддержка “самоопределения” опиралась не на иллюзии о возможности достичь независимости от финансового капитала (в чём его ложно обвиняли оппоненты), а на наличие гигантской материальной базы – нерешённого аграрного и демократического вопросов. Отказ от лозунга самоопределения в 1916 году означал бы политическое самоубийство коммунистического авангарда, отрыв европейского пролетариата от гигантских резервов восставшего крестьянства Азии и Африки, что сыграло бы исключительно на руку британскому, французскому и русскому империализмам. Догматизм “левых” грозил превратить марксизм в европоцентричную секту.

Однако марксизм – не догма. За прошедшее столетие капиталистический базис претерпел тектонические сдвиги. В XXI веке мы живём в полностью деколонизированном мире. Аграрный вопрос решён самим капиталом в том смысле и в том масштабе, который снимает его прежнюю функцию государствообразующей политической базы, при сохранении локальных очагов докапиталистических отношений, требующих отдельного анализа в каждом конкретном случае. Национальная буржуазия бывших колоний превратилась из угнетённой силы в органичную часть глобального империалистического механизма.

Именно исчезновение этой материальной, демократической базы кардинально меняет векторы классовой борьбы. В этих новых структурных координатах политический лозунг Люксембург и левых коммунистов о реакционности национальных движений, бывший преждевременным в 1916 году, сегодня отражает объективную реальность.

Поскольку исторического пространства для общедемократических, антифеодальных и антиколониальных задач больше не существует, любое современное “национально-освободительное” движение лишено прогрессивного содержания. Оно больше не расчищает путь для капиталистического развития (ибо этот путь расчищен повсеместно), а функционирует исключительно как инструмент межимпериалистического передела мира.

Критерий прокси-империалистического характера

Прежде чем перейти к конкретным примерам, необходимо сформулировать явный критерий, а не оперировать тезисом о “прокси-империалистическом характере” как самоочевидной аксиомой. Мы предлагаем оценивать конкретное национальное движение или конфликт по трём взаимосвязанным признакам.

Во-первых, источник материальных средств борьбы: способна ли ведущая сила движения вести борьбу на собственной экономической базе, или её вооружение, финансирование и дипломатическое прикрытие структурно зависят от одной или нескольких внешних держав, без которых движение немедленно теряет военную и политическую состоятельность. Во-вторых, классовое содержание требуемого результата: добивается ли движение перераспределения прибавочной стоимости в пользу собственной, местной фракции капитала (новый национальный рынок, контроль над рентой, место у стола раздела ресурсов), либо в его требованиях остаётся хоть какой-то несводимый к переделу рынков демократический остаток. В-третьих, функция конфликта в мировой системе: обслуживает ли его исход интересы конкурирующих капиталистических блоков независимо от официально заявленных целей сторон.

Необходима принципиальная оговорка о статусе этих критериев. Три перечисленных признака – не самостоятельный, внеисторический тест, автоматически применимый к любому национальному движению в любую эпоху, а инструмент второго порядка, работающий только в границах исторического порога, уже установленного в первой части статьи в разделе “Окончательное решение аграрного вопроса”. И в этом смысле их следует применять не как готовый штамп, механически прикладываемый к разнородному материалу, а как черновой ориентир, который в каждом конкретном случае обязан уступать место разбору собственной, отдельной эмпирии данного конфликта – численности и характеру докапиталистических пережитков на месте, конкретной истории отношений с державами-покровителями, специфике классовой структуры данного региона. Структурное сходство случаев Чечни, Курдистана и Каталонии, показанное ниже, есть вывод из отдельного разбора каждого из них, а не из подстановки трёх абстрактных признаков – избежать этой инверсии тем более важно, что именно её Ленин разоблачал у Пятакова как “империалистический экономизм”.

Применённые формально и вне этой рамки, все три признака задним числом квалифицировали бы как реакционное даже Ирландское восстание 1916 года, которое Ленин защищал: оно опиралось на германские поставки оружия, имело мелкобуржуазное и буржуазно-националистическое руководство наряду с социалистическим крылом Коннолли, и объективно ослабляло Британскую империю в интересах австро-германского блока. Именно эту логику – вывод о реакционности движения из одного факта его связи с одной из воюющих коалиций – Ленин прямо разоблачил как “империалистический экономизм” в процитированном выше ответе Пятакову. Мы не уходим от этой критики задним числом: три признака различают прогрессивный и реакционный характер национального движения только там, где решён предварительный вопрос – сохраняется ли для данного движения материальная демократическая (аграрная, антиколониальная) повестка, которую его победа реализовала хотя бы отчасти. В 1916 году применительно к Ирландии такая повестка существовала (незавершённая деколонизация, нерешённый земельный вопрос, отсутствие собственного национального рынка), что и делало восстание, при всех его внешних связях, прогрессивным в ленинском смысле. Сегодня применительно к Донбассу, Украине, Каталонии, а с оговорками – и к Палестине (см. разбор ниже), эта повестка исчерпана; поэтому и только поэтому три признака здесь работают как индикаторы реакционности, а не потому, что сам факт иностранного финансирования или неоднородности руководства решает вопрос автоматически.

Ограничение здесь принципиальное: сам факт, что общемировой аграрный порог пройден в среднем по планете, не освобождает от обязанности проверять каждый конкретный случай отдельно, а не подставлять его механически под глобальный тренд. Ниже мы делаем это для каждого из пяти случаев в отдельности – Палестины, Украины, Чечни, иракского Курдистана и Каталонии, – а не выводим их реакционность из одной лишь мировой статистики, приведённой в разделе о завершении аграрного вопроса.

Палестина. Именно здесь механическое применение ярлыков ведёт к грубейшим ошибкам, и мы обязаны строго развести объективную материальную базу угнетения и субъективный классовый характер сил, ведущих войну. В отличие от Донбасса или Каталонии, где по обе стороны линии фронта стоят вполне состоявшиеся, экономически самостоятельные национальные буржуазии, оспаривающие друг у друга ренту или административный контроль, палестинский случай осложнён постоянной территориальной экспансией еврейских поселений, физическим изъятием земель, разрушением экономической базы как таковой, отсутствием собственной государственности даже в её куцей буржуазной форме.

Однако делает ли это сам вооружённый конфликт прогрессивным и “национально-освободительным”? Марксизм отвечает: нет. Здесь недопустимо смешивать объект (реальное страдание и экспроприацию трудящихся масс) и субъект (буржуазно-клерикальное руководство). Применяя сформулированный выше трёхчастный критерий к субъектам конфликта – ХАМАС и ФАТХ, мы видим, что они по первому и второму пункту не выдерживают проверки: оба структурно зависимы от внешнего финансирования (Катар, Иран, в разное время другие региональные спонсоры) и оба в конечном счёте добиваются не демократического минимума для палестинских трудящихся, а собственной доли административной и рентной власти. Эти буржуазные силы не решают проблему, они паразитируют на ней: используют объективное и справедливое отчаяние палестинских масс, лишённых земли и средств к существованию, чтобы превратить их борьбу за выживание в разменную монету региональной межимпериалистической прокси-войны. Отсюда для нас следует не отказ от солидарности с палестинскими пролетарскими массами как жертвами империалистического насилия – эта солидарность безусловна и требует объединения их борьбы с классовой борьбой израильского и других отрядов мирового пролетариата, – а категорический отказ от иллюзии, что создание палестинского государства способно разрешить этот кризис.

Обращаясь к третьему признаку – функции конфликта в мировой системе, – мы обязаны сделать оговорку, симметричную той, что была сделана выше в отношении первого и второго признаков применительно к объективной базе угнетения. В отличие от Донбасса, где обе стороны фронта представляют состоявшиеся капиталистические государства, а конфликт по своей структуре есть война двух империализмов за передел ренты и сфер влияния, израильско-палестинский конфликт не сводится к столкновению двух паритетных капиталистических блоков: одна сторона – Израиль – выступает состоявшимся, экономически развитым государством, тогда как противостоящая ей сила – не государство, а описанное выше буржуазно-клерикальное руководство, распоряжающееся палестинским населением как ресурсом прокси-противостояния.

Именно здесь и обнаруживается работа третьего признака: независимо от того, в каких терминах ХАМАС формулирует свои цели – национального освобождения, религиозного долга или государственного строительства, – фактический исход и логика конфликта на протяжении последних десятилетий устойчиво обслуживают интересы, лежащие вне самого палестинского вопроса. Для Ирана и его региональных союзников палестинский фронт – это инструмент давления на Израиль и, шире, на американское присутствие в регионе в рамках более широкого регионального противостояния; для монархий Персидского залива, попеременно финансирующих различные палестинские фракции, – способ конкурировать за влияние друг с другом и с Ираном, не связывая себя обязательствами, которые повлекло бы действительное разрешение палестинского вопроса; для самого Израиля сохранение вооружённого, но не способного к военной победе сопротивления служит оправданием перманентного режима осадного положения и экспансии поселений. Иными словами, конфликт функционирует не как борьба, движущаяся к разрешению демократического вопроса – созданию условий, при которых палестинские трудящиеся массы перестали бы быть экспроприированными и лишёнными политической субъектности, – а как перманентный узел межимпериалистического и регионального соперничества, в котором они выступают не субъектом, а расходным материалом.

Отсюда решающее уточнение к тезису, сформулированному в конце предыдущего раздела: неудовлетворительность всех трёх признаков не отменяет и не смягчает объективно прогрессивный характер требования – прекращения территориальной экспансии, экспроприации земель и физического насилия над палестинским населением. Это требование остаётся демократическим минимумом, за реализацию которого коммунисты обязаны бороться, – но бороться независимо от буржуазно-клерикального руководства и вопреки логике прокси-войны, не через поддержку сил, которые эту логику воспроизводят и от неё материально зависят, а на основе пролетарского интернационализма.

Украина и Донбасс. Аналогичная методологическая честность требуется и здесь. Мы не утверждаем, что Украина является самостоятельным империалистическим субъектом в том смысле, в каком им являются, скажем, Россия или США: у украинского капитала нет собственного экспорта капитала в значимых масштабах, собственной сферы влияния или самостоятельной военной машины, действующей без иностранного финансирования и вооружения. По изложенному выше критерию Украина – не независимый империализм, а государство, чья правящая буржуазная фракция ведёт войну, структурно зависимую от финансовых и военных вливаний блока НАТО, в интересах интеграции в этот блок на условиях младшего партнёра – причём инициатива здесь принадлежит именно украинской буржуазии, тогда как сам блок предпочитает использовать Киев как зависимого партнёра, не связывая себя его формальным членством. Это не снимает характеристику войны как межимпериалистической по существу, но требует точности: украинская буржуазия здесь не равноправный игрок, а прокси в буквальном, не риторическом смысле слова.

Конфликт, который российская пропаганда подаёт как “денацификацию” и “защиту русскоязычного населения”, а украинская пропаганда и её западные покровители – как войну за “независимость” и “демократию”, на деле является классическим межимпериалистическим столкновением. Ни киевское, ни московское правительство ни на один час не действовало в интересах донбасского шахтёра или харьковского металлурга – оба гнали их под пули за передел сфер влияния между конкурирующими капиталистическими центрами. Каждый “интернационалист”, вставший в этом конфликте на сторону одного лагеря против другого, тем самым перешёл – вне зависимости от собственных иллюзий – на сторону одного отряда мировой буржуазии против другого.

Две чеченские войны (1994–1996 и 1999–2009 гг.), а также референдумы 2017 года о независимости Каталонии и Иракского Курдистана – три исторически несопоставимых по масштабу, но структурно похожих эпизода, – подтверждают один и тот же тезис: на современном этапе капиталистического развития любое национальное требование реакционно постольку, поскольку оно неизбежно выступает лишь идеологической оболочкой борьбы конкретных фракций капитала за передел ренты, рынков или административного контроля, но никогда – программой, отвечающей интересам пролетариата.

В чеченском случае лозунг национального освобождения был знаменем региональной буржуазно-клерикальной верхушки, боровшейся за монопольный контроль над нефтяной рентой и транзитными потоками Северного Кавказа; трудящиеся Чечни были мобилизованы этой верхушкой не как класс с собственной программой, а как этническая масса, обречённая быть раздавленной военной машиной российского империализма – что и произошло дважды, ценой десятков тысяч жизней, не приблизивших пролетариат региона ни на шаг к освобождению от эксплуатации, местной или московской. Осознавая всё это, мы в конце 90-х годов не ограничивались этим объективно правильным анализом, а выдвигали пораженческий лозунг: “Наш враг в Кремле, а не в Чечне”.

В курдском случае референдум 2017 года, формально провозгласивший стремление к независимости, был инициирован региональной “элитой” Иракского Курдистана, чьи интересы были связаны с прямым контролем над нефтяными месторождениями вокруг Киркука и с прямыми контрактами на экспорт нефти в обход Багдада. Курдский пролетариат и крестьянство были призваны к урнам для голосования не за собственное освобождение, а за смену внешнего контролёра над сырьевой рентой – и потому итог был предрешён заранее: референдум был немедленно похоронен слаженными усилиями Багдада, Анкары и Тегерана, не заинтересованных в прецеденте передела границ на населённых курдами территориях, при молчаливом согласии Вашингтона, для которого региональная “стабильность” оказалась ценнее декларативной “поддержки” курдской автономии.

В каталонском случае референдум был организован фракцией испанского капитала, недовольной распределением налоговых поступлений внутри государства и стремившейся конвертировать региональную экономическую мощь Каталонии в прямой контроль над собственной фискальной и юрисдикционной базой. Здесь с особой наглядностью обнажается механизм, действующий и в двух предыдущих случаях: ни одна из сторон конфликта – ни мадридский, ни барселонский лагерь – не предложила пролетариату ничего, кроме выбора между двумя знамёнами одной и той же буржуазной диктатуры, при том что ни унитаристский, ни сепаратистский вариант не менял ровным счётом ничего в положении наёмного труда по отношению к капиталу.

Во всех трёх случаях структура конфликта идентична: национальное требование выдвигается не эксплуатируемым классом, а той фракцией господствующего класса, которой территориальный или юрисдикционный передел сулит непосредственную материальную выгоду – рентную, фискальную или административную; пролетариат же приглашается на баррикады или к избирательным урнам исключительно в качестве массовки, чья кровь или чьи голоса конвертируются в переговорную позицию буржуазии, но не в изменение его собственного классового положения.

Отказ современных коммунистов-интернационалистов от лозунга самоопределения наций – это не “империалистический экономизм”. Мы отказываемся от этого лозунга не потому, что монополии диктуют свою волю слабым (это было всегда), а потому, что исчерпан сам исторический этап буржуазно-демократических революций.

В эпоху незавершённых буржуазных революций требование политической независимости опиралось на реальную материальную базу: пролетариату было объективно выгодно вместе со “своей” буржуазией сокрушить докапиталистические, феодальные уклады. Сегодня этот исторический этап безвозвратно пройден. Капитал тотально решил аграрный вопрос и пролетаризировал зоны вчерашней докапиталистической отсталости.

Вся история кровавых поражений XX века – от резни китайских коммунистов в Шанхае в 1927 году, поддержавших “национально-освободительный” Гоминьдан, до истребления рабочих советов иранскими аятоллами в 1979 году – доказывает одно: “критическая поддержка” национальной буржуазии всегда ведёт к физической ликвидации рабочего авангарда.

Но как же в таком случае преодолеть историческое недоверие между рабочими угнетающей и угнетённой наций? Как пролетарий метрополии может доказать своему брату по классу искренность своих интернациональных намерений, если он не поддерживает его право на собственное государство? Ответ марксизма в XXI веке непреклонен: это доверие куётся не признанием буржуазных границ, а совместным революционным пораженчеством.

Российский рабочий может доказать свою классовую солидарность с украинским рабочим не поддержкой “независимой Украины” (что на деле означает подчинение пролетариата власти украинского капитала), а отказом от любой поддержки собственного государства. Точно так же израильский пролетарий может завоёвывать доверие палестинского брата не через поддержку буржуазного палестинского государства (которое будет лишь аппаратом угнетения в руках ХАМАС или ФАТХ), а борьбой против израильского капитала и его государства. Доверие между пролетариями разных наций строится не на защите чужого национального флага, а на совместной борьбе против “собственных” государств.

Однако было бы политическим ребячеством делать вид, будто лозунг революционного пораженчества сегодня описывает реальное соотношение сил, а не задаёт программу дальнейшей работы. Как непосредственное практическое действие – в исторической форме, которую эти методы приняли в 1917 году: стачки, саботаж, братание, разложение дисциплины воюющих армий, превращение империалистической войны в гражданскую – реализация этого лозунга исторически возможно лишь там, где уже существуют минимальные субъективные предпосылки: организованное революционное меньшинство, укоренённое в классе, способное превратить стихийное недовольство в сознательный отказ от национального единения с собственной буржуазией. Ни в России, ни на Украине, ни в Израиле, ни в Палестине такого меньшинства сегодня не существует в масштабе, хоть сколько-то сопоставимом с силами большевиков 1914 года, – рабочее движение во всех перечисленных странах либо полностью растворено в социал-патриотической или националистической мобилизации, либо атомизировано и лишено собственного классового голоса.

Отсюда следует не отказ от пораженчества, а уточнение его нынешней формы существования. Пораженчество сегодня – не тактика, а стратегическая ось, вокруг которой революционное меньшинство обязано вести пропагандистскую и организационную работу уже сейчас: разоблачение любой формы “оборончества”, отказ от классового мира под любым национальным флагом, накопление кадров, способных в момент действительного кризиса капиталистического господства – а не по декрету теоретического текста – превратить лозунг в директиву к действию. Задача момента работать над преодолением задержки формирования субъективного фактора – мировой коммунистической партии.

Дебаты по национальному и колониальному вопросам на конгрессах Коминтерна

Проблема соединения пролетарской революции на Западе с антиимпериалистической борьбой на Востоке стала одним из острейших вопросов практической политики Третьего Интернационала. Дебаты на первых четырёх конгрессах наглядно демонстрируют поиск правильной революционной тактики и нарастание оппортунистических опасностей.

I конгресс (1919 год)

На учредительном конгрессе Коминтерна национально-колониальный вопрос не занимал центрального места. Надежды делегатов были прикованы к Европе – Германии, Венгрии, Италии. Освобождение колоний рассматривалось в первую очередь как автоматическое следствие диктатуры пролетариата в метрополиях.

II конгресс (1920 год): поворот на Восток

Второй конгресс стал поворотным пунктом. На фоне спада революционной волны в Европе Коминтерн обратил взор на Восток. Здесь развернулась историческая полемика между В. Лениным и индийским коммунистом М. Роем по вопросу об отношении к национальной буржуазии угнетённых стран.

Ленин в своём первоначальном наброске тезисов предполагал возможность временного тактического союза коммунистов с “буржуазно-демократическими” движениями в колониях, при условии безусловного сохранения политической и организационной самостоятельности пролетарского движения.

М. Рой в своих “Дополнительных тезисах” выступил с предостережением. Опираясь на индийский опыт, он доказал, что верхушка национальной буржуазии на Востоке тесно связана с феодальными землевладельцами и иностранным капиталом. Она боится вооружённых рабочих и крестьян больше, чем империалистов, и готова предать революцию при первой возможности. Рой требовал опираться исключительно на независимую борьбу пролетарских и крестьянских масс.

«В зависимых странах существуют два различных движения, которые с каждым днём всё больше отходят друг от друга. Одно из них – буржуазно-демократическое националистическое движение с программой политической независимости в условиях буржуазного строя; другое – массовая борьба бедных и тёмных крестьян и рабочих за дело своего освобождения от всех видов эксплуатации. Первое движение пытается руководить вторым и часто с известным успехом, но Коммунистический Интернационал и соответствующие партии должны бороться против такого руководства и помогать развитию классового сознания рабочих масс колоний. Для свержения иностранного капитализма, как первого шага революции в колониях, полезно использовать сотрудничество буржуазных национально-революционных элементов. Но первейшей и необходимой задачей является создание коммунистических партий, которые организуют крестьян и рабочих и поведут их к революции и установлению советских республик. Таким образом, массы в отсталых странах смогут достичь коммунизма не через капиталистическое развитие, а под руководством классово-сознательного пролетариата передовых капиталистических стран».¹¹

В итоге Коминтерн принял компромиссное решение, заменив в ленинских тезисах термин “буржуазно-демократическое” движение на “национально-революционное”, жёстко подчеркнув необходимость борьбы с реформистской буржуазией, идущей на сговор с империализмом.

III и IV конгрессы (1921–1922 годы): опасность оппортунизма

На Третьем и особенно Четвёртом конгрессах, в условиях стабилизации мирового капитализма, была выработана тактика “антиимпериалистического единого фронта”. Коммунистическим партиям Востока предписывалось блокироваться с национально-освободительными силами.

Однако именно здесь таилась смертельная опасность. Грань между тактическим использованием национальной буржуазии и политическим подчинением ей становилась всё тоньше. Эта тактика, извращённая позже сталинским руководством Коминтерна (превратившим “единый фронт” из тактического манёвра в стратегическое подчинение), привела к принудительному вхождению Коммунистической партии Китая в Гоминьдан, что закончилось чудовищной шанхайской резнёй китайского пролетариата в апреле 1927 года генералом Чан Кайши.

Спустя несколько месяцев, в декабре того же года, отчаянное и плохо подготовленное восстание в Кантоне, организованное сталинским руководством Коминтерна уже в порядке запоздалой компенсации, было утоплено в крови за считанные дни – второе за один год подтверждение того, что подчинение пролетарской партии национально-буржуазному союзнику ведёт к физическому истреблению рабочего авангарда.

Трагедия 1927 года практически подтвердила правоту предупреждений Роя: национальная буржуазия неминуемо становится палачом революционного пролетариата.

Полемика левых коммунистов после Ленина

Итальянская коммунистическая левая, оформившаяся вокруг фигуры Амадео Бордиги ещё на конгрессах Коминтерна, пережила сложную теоретическую эволюцию. После образования в 1943 году Интернационалистической коммунистической партии (PCInt) единая линия сохранялась недолго: в 1952 году произошёл окончательный раскол на два течения, каждое из которых по-своему пыталось применить марксистский метод к новой послевоенной реальности.

Расхождение между ними не было умозрительным: оно вызревало на живом материале уже в 1950 году, во время Корейской войны, – ещё внутри единой партии, до формального раскола 1952 года. Уже тогда в 1950 году в колонке Бордиги “Sul filo del tempo”¹², выходившей на страницах общей Battaglia Comunista, появляются статьи “Guerra e rivoluzione” и “Guerra imperialista e guerra rivoluzionaria”¹³, а годом позже – статья “Oriente” (Prometeo, серия II, № 2, февраль 1951)¹⁴, прямо посвящённая колониальному вопросу.

Тезис Бордиги о “множественных революциях” – прогрессивной буржуазно-демократической на Востоке и чисто пролетарской на Западе – получает развёрнутую формулировку уже после раскола, в докладе “Le rivoluzioni multiple” (Генуя, апрель 1953 г.), и находит конкретное применение к Алжирской войне: в 1962 году Il Programma Comunista оценивает победу ФНО как «абортированную буржуазную революцию», поскольку алжирская буржуазия «неспособна разрешить даже в буржуазном смысле страшный кризис алжирского общества»¹⁵. Применительно к Вьетнаму та же линия формулируется в докладе “Col Vietnam, in nome della rivoluzione proletaria, non del pacifismo democratico”¹⁶ (Флоренция, апрель 1965 г.), где поддержка увязывается с перспективой пролетарской революции, при одновременном разоблачении «западного разбойничества и русско-китайского лицемерия»¹⁷.

Течение Дамена отвечает прямой полемикой: статья “I limiti della doppia rivoluzione”¹⁸ (Battaglia Comunista, № 7/8, июль 1960 г.) целиком посвящена критике этого тезиса¹⁹. Впоследствии позиция Дамена по национальному вопросу будет резюмирована его течением предельно сжато: “Роза Люксембург, а не Ленин, была права в национальном вопросе”²⁰. По Вьетнаму это находит развёрнутое выражение в статье “Sulla via maestra dell’internazionalismo” (Battaglia Comunista, № 5, 1968), где независимость Вьетнама объявляется «самой абсурдной мистификацией и самым чудовищным обманом последних лет» международного рабочего движения, а единственно верной и возможной называется глобальная стратегия пролетарской революции²¹.

Институционализация этого расхождения продолжилась и после смерти А. Бордиги и О. Дамена.

Важной вехой в институционализации линии, отрицающей национально-освободительные движения, стало образование в 1975 году Интернационального коммунистического течения (ICC), оформившегося на основе объединения нескольких групп, ядром которого была французская Révolution Internationale. ICC прямо унаследовало теоретический аппарат Люксембург об “упадке” капитализма с 1914 года и превратило тезис о невозможности прогрессивных национальных войн в эпоху империализма в системообразующий пункт своей платформы. Они категорически отвергли любую форму “критической поддержки” всех националистических организаций таких как Ирландская республиканская армия, Организация освобождения Палестины и южноафриканский АНК. При этом сама концепция “упадка” как фатальной остановки развития производительных сил подверглась жёсткой критике со стороны других течений левой (включая бордигистов, доказывавших, что капитализм гниёт, но продолжает чудовищно расширяться).

Полемика внутри самого лагеря коммунистической левой на этом не прекратилась. Между ICC и течением, впоследствии оформившимся в Интернационалистическую коммунистическую тенденцию (ICT – объединение Battaglia Comunista и британской Communist Workers’ Organisation)²², регулярно вспыхивали споры о степени тактической гибкости: допустимо ли коммунистам различать по степени реакционности разные национальные конфликты, или же любая градация есть уже уступка оппортунизму. Фолклендская война 1982 года, война в Персидском заливе 1990–1991 годов, распад Югославии в 1991–2001 годах – каждый из этих эпизодов вызывал новый раунд дискуссии, однако итоговый консенсус этих групп оставался неизменным: ни одна из воюющих сторон не заслуживает поддержки пролетариата.

Сегодня, применительно к войне на Украине с 2022 года и к войне в Газе с 2023-го, ICC, ICT и ряд менее крупных интернационалистских групп воспроизводят тот же самый метод: категорический отказ от кэмпизма в любой его форме, отказ выбирать между Киевом и Москвой, между Израилем и ХАМАС, требование самостоятельной классовой позиции пролетариата обеих воюющих сторон. Мы разделяем этот метод в его существе, оставляя за собой право на самостоятельную его конкретизацию.

Национально-освободительные войны и антиколониальные движения принадлежат завершившейся эпохе буржуазных революций; сегодня отсталых в понимании Коминтерна стран, где сохранялось бы преобладание докапиталистических отношений в масштабе, имеющем мировое значение, не существует. Поэтому любая война, ведущаяся сегодня под лозунгом национального освобождения, является либо прямо империалистической, либо империалистической в “прокси”-смысле – когда буржуазия малой нации или её части выступает лишь посредником в интересах той или иной крупной державы или блока.

Сталинизм и троцкизм перед судом марксистского метода

Ни одно серьёзное марксистское рассмотрение национального вопроса XX века не может обойти стороной два родственных, хотя и враждующих между собой, извращения марксистского наследия – сталинизм и троцкизм.

Сталинизм превратил право наций на самоопределение из тактического оружия классовой борьбы в декоративный фасад великодержавной внешней политики правящего класса СССР. Доктрина “социализма в одной стране”, провозглашённая в 1924–1925 годах, стала последним гвоздём в крышку гроба мировой революции, подчинив Коминтерн капиталистическим интересам Москвы, а не задачам мировой пролетарской революции.

Троцкизм выродился в собственную, зеркальную форму оппортунизма. Формула “критической поддержки” национально-освободительных движений колониального и полуколониального мира была механически, без учёта изменившегося исторического базиса (свершившейся контрреволюции и завершившейся эпохи буржуазно-демократических революций), распространена Четвёртым Интернационалом и его многочисленными осколками на алжирский ФНО, вьетнамский Вьетконг, никарагуанских сандинистов 1979 года, палестинскую ООП – во всех случаях без различия классового содержания этих движений, окрашивая откровенно буржуазные и мелкобуржуазные национальные проекты в “красный” цвет мнимой “объективно социалистической динамики”. Сегодня этот метод, доведённый до логического завершения, оборачивается открытым кэмпизмом троцкистского и сталинистского спектра – от групп, оправдывающих российское вторжение на Украину лозунгами “борьбы с НАТО”, до групп, механически переносящих формулу “критической поддержки” на ХАМАС как на “антиимпериалистическую силу”. Рабочий класс вновь и вновь призывают выбирать между двумя отрядами мировой буржуазии, предавая тем самым тот самый пролетарский интернационализм, именем которого клянутся.

Диалектически обе эти линии – сталинистская и троцкистская – представляют собой подчинение самостоятельной классовой политики пролетариата логике межгосударственных, межблоковых интересов.

Август 2026 г.

Footnotes

1. - Кэмпизм – политическая ориентация, при которой мировые события и конфликты рассматриваются не с точки зрения классовых интересов пролетариата и интернационализма, а через призму противостояния империалистических “лагерей” – например, империализм США/НАТО против “антиимпериалистического” лагеря (Россия, Китай, Иран и их союзники). Кэмпизм требует от “прогрессивных” сил поддержки одного лагеря как “меньшего зла” или как объективно “прогрессивной” силы против другого. ↩

2. - Р. Люксембург в это время находилась в тюрьме, в конференциях участвовали представители её группы. ↩

3. - Люксембург Р. Кризис социал-демократии. М.: Красная новь, 1923. С. 107. ↩

4. - Ленин В. И. Революционный пролетариат и право наций на самоопределение // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 27. С. 62. ↩

5. - Ленин В. И. Ответ П. Киевскому (Ю. Пятакову) // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 30. С. 71–72. ↩

6. - Там же. С. 74. ↩

7. - Ленин В. И. О карикатуре на марксизм и об “империалистическом экономизме” // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 30. С. 105. ↩

8. - Там же. С. 101–102. ↩

9. - Там же. С. 102. ↩

10. - Ленин В. И. Итоги дискуссии о самоопределении // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 30. С. 54. ↩

11. - Рой М. Н. Дополнительные тезисы по национальному и колониальному вопросам // Протоколы конгрессов Коммунистического Интернационала. Второй Конгресс Коммунистического Интернационала. Июль – август 1920 г. М.: Партийное издательство, 1934. С. 498. ↩

12. - “По нити времени”. ↩

13. - Указатель серии “Sul filo del tempo” (1949–1955) с полным перечнем заголовков по годам и номерам. URL: https://www.internationalcommunistparty.org/index.php/it/archivio-2/articoli-della-serie-qsul-filo-del-tempoq-1949-1955-62782. ↩

14. - Тематический указатель pcint.org по национальному и колониальному вопросу: URL: https://pcint.org/16_Themes/02_12345-it/02_2-13_it.htm. ↩

15. - Цитата из Il Programma Comunista № 9/1962 об Алжире, перепечатанная в статье 2001 года “Algeria, Ieri ed Oggi”: URL: https://www.international-communist-party.org/Italiano/Rapporti/Algeria.htm. ↩

16. - “С Вьетнамом – во имя пролетарской революции, а не демократического пацифизма”. ↩

17. - Указатель Il Programma Comunista за 1964–1973 гг., отчёт о Генеральном собрании во Флоренции (17–18 апреля 1965 г.): URL: https://pcint.org/25_Publ_pre_82/256_Il_Programma_Comunista/03%20IlPC_1964-1973.htm. ↩

18. - “Пределы двойной революции”. ↩

19. - Упоминание и датировка статьи – в составе более поздней статьи leftcom.org о национальном вопросе: URL: https://www.leftcom.org/it/articles/2012-02-05/la-questione-nazionale-e-coloniale-la-terza-internazionale. ↩

20. - The Italian Communist Left – A Brief Internationalist History: URL: https://www.leftcom.org/en/articles/2009-07-01/the-italian-communist-left-a-brief-internationalist-history ↩

21. - Damen O. Sulla via maestra dell’internazionalismo // Battaglia Comunista. 1968. № 5. URL: https://www.leftcom.org/it/articles/1999-10-01/sulla-via-maestra-dell-internazionalismo. ↩

22. - Объединение произошло в 1983 году под названием International Bureau for the Revolutionary Party (IBRP) – этому предшествовали конференции Battaglia Comunista 1977–1981 годов. Название Internationalist Communist Tendency (ICT) организация приняла только в 2009 году. ↩