Политические оболочки капитализма на империалистической стадии: опыт историко-материалистического анализа

Contents

• Постановка проблемы
• Теоретический уровень
• Методологический уровень
• Сущностный уровень
• Феноменальный уровень
• Политические выводы

15–17 июня 2026 года на берегу Женевского озера, в курортном городке Эвиан-ле-Бен – том самом, чьё имя уже полтора века служит международным брендом бутилированной минеральной воды, – Франция принимает саммит G7, последний для Эмманюэля Макрона в должности президента. Кортежи бронированных лимузинов перекрывают движение в благополучном альпийском городке; из окон с любопытством выглядывают те, кому не досталось приглашения и служебного пропуска. Главы государств жмут друг другу руки перед камерами ровно столько секунд, сколько требуется протокольной службе, и произносят слова о “партнёрстве”, “устойчивости” и “общих ценностях”, написанные для них референтами. Четырьмя днями раньше, за несколько сотен километров отсюда, во Франкфурте-на-Майне, куда камеры вообще не допускаются, Совет управляющих Европейского центрального банка поднял все три ключевые ставки на 25 базисных пунктов. В совет управляющих входят шесть постоянных членов исполнительного совета плюс главы национальных банков еврозоны, из которых ни один не избран буржуазно-демократически, то есть посредством голосования европейских избирателей. Депозитная ставка доведена до 2,25 %, ставка рефинансирования до 2,40, маржинальная до 2,65 %. Это решение ударит по каждой ипотеке и каждому кредиту еврозоны быстрее и надёжнее, чем любое итоговое коммюнике G7 по инфляции или по бедности, о преодолении которых оно будет говорить.

Вот повседневность буржуазной политики в её самом наглядном, выставочном виде. Назавтра после подобных саммитов избранный “всеобщим” голосованием парламент в лучшем случае узнаёт об уже принятом решении из пресс-релиза. Таково реальное – в эпоху зрелого империализма – значение этих “органов власти”, заражённых парламентским кретинизмом – болезнью, симптомы которой были великолепно описаны ещё в середине XIX века Карлом Марксом. Сегодня эти призванные к законотворчеству органы нередко и сами лишены права голосовать. Во Франции, где годом ранее правительство утверждало бюджет явочным порядком – согласно статье 49.3 конституции Пятой республики, – депутатам не оставалось ничего иного, кроме как проглотить его молча либо голосовать за отставку кабинета. Со времени переизбрания в 2022 году Макрон прибегал к этому приёму порядка тридцати раз. Правительство Элизабет Борн использовало его двадцать три раза за неполных два года, в том числе 16 марта 2023 года, для того самого закона о повышении пенсионного возраста до 64 лет. После этого для вынесения вотума недоверия правительству не хватило лишь девяти голосов. И это притом, что 7 марта, по собственному признанию французского МВД, на улицы страны вышло 1,28 миллиона человек. Крупнейшая с 1968 года мобилизация трудящихся Франции была попросту проигнорирована правительством, располагавшим одной статьёй конституции взамен любого числа голосов на площадях. Мишелю Барнье, повторившему тот же трюк в декабре 2024 года, повезло меньше: он стал первым с 1962 года премьер-министром Пятой республики, отправленным в отставку вотумом недоверия. Последующий период осени и зимы 2025–2026 годов превратил этот политический кризис в перманентный: за несколько месяцев сменилось два премьер-министра (всего за второй срок Макрона их было пять), а бюджет на 2026 год, после долгих разбирательств, проводился уже через специальный закон на фоне паралича Национальной ассамблеи и падения президентского рейтинга ниже 25 %. Такова ситуация во Франции – политическом сердце Европы.

“Всеобщее избирательное право” или никем не избранная диктатура капитала? Есть ли сущностное различие? Разница, разумеется, есть – но не та, что льстит буржуазной демократии: диктатура капитала по крайней мере не нуждается во лжи о собственном происхождении и содержании. Сова Минервы, замечал Гегель, вылетает лишь с наступлением сумерек. Мы же, вооружившись материалистической диалектикой, не станем дожидаться сумерек, чтобы констатировать банкротство буржуазии, а вскроем причины её гниения здесь и сейчас.

Постановка проблемы

Предметом настоящего очерка является политическая форма господства капитала – то, что Ленин называл “политической оболочкой”, – на стадии империализма. Задача не в том, чтобы вести хронику сменяющих друг друга правительств и политических деятелей, а в том, чтобы применить к этому материалу метод исторического материализма, различая уровни анализа, смешение которых давно стало нормой в публицистике – и, что хуже, в той, которая называет себя марксистской. Мы намеренно строим изложение по четырём уровням – теоретическому, методологическому, сущностному и феноменальному, – потому что именно смешение этих уровней порождает две одинаково вредные ошибки: механицизм, выводящий политическую форму напрямую из экономической категории, будто из уравнения, и эмпиризм, тонущий в перечислении фактов – упадок парламентов, вырождение партий, обмельчание политических фигур – без вскрытия того, что эти факты связывает.

Мы пишем не для кафедры и не из академической вежливости к оппонентам, называя вещи и людей их подлинными, классовыми именами. Наша цель – дать классовому авангарду точные координаты для действия: кто враг, кто союзник и какая тактика вытекает из данной расстановки сил. Мы не описываем мир со стороны и не взываем к действию вообще – мы вырабатываем ориентацию для организованной борьбы.

Теоретический уровень

Исходной теоретической рамкой остаётся формула из предисловия “К критике политической экономии” Маркса: совокупность производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, над которым возвышается юридическая и политическая надстройка. Эта формула, однако, с самого начала сопровождалась у основоположников марксизма настойчивым предостережением против её вульгаризации. Фридрих Энгельс в письме Йозефу Блоху от 21–22 сентября 1890 года прямо указывает, что экономическое положение есть базис, но различные моменты надстройки – политические формы классовой борьбы и её результаты, конституции, юридические формы – также оказывают обратное воздействие на ход исторической борьбы и во многих случаях определяют её форму; было бы педантством, писал Энгельс, полагать, что экономический аспект есть единственно определяющий. В письме Конраду Шмидту от 27 октября того же 1890 года Энгельс идёт дальше, показывая, что государственная власть, однажды возникнув из экономических отношений, приобретает по отношению к обществу известную самостоятельность и способна воздействовать на само экономическое развитие; то есть основоположники марксизма ввели категорию относительной автономии политики задолго до того, как её выдал за собственное открытие Никос Пуланзас. Случай этого французского теоретика греческого происхождения из школы Луи Альтюссера поучителен: кабинетные схоласты обычно лишь переводят на псевдонаучный птичий язык то, что давно доказано революционной практикой.

Вторая теоретическая опора – категорический отказ Маркса от универсальных, надысторических схем применительно к конкретным формам общественного устройства. В письме 1881 года Вере Засулич – деятельнице русского революционного народничества, перешедшей затем на позиции марксизма и ставшей одной из основательниц российской социал-демократии – Маркс специально оговаривает, что его анализ генезиса капитализма в Западной Европе не может быть превращён в общеисторическую философскую теорию, годную для всех народов при любых обстоятельствах, – упрёк, который он прямо адресует тем, кто хочет сделать из его исторического анализа нечто вневременное.¹

Прежде чем делать какие-либо выводы из ленинского положения о том, что «демократическая республика есть наилучшая возможная политическая оболочка капитализма»², необходимо зафиксировать методологическую границу самого этого положения. Оно сформулировано в “Государстве и революции” применительно к зрелому, уже сложившемуся буржуазному обществу – то есть к капитализму, прошедшему стадию своего политического самоопределения, когда вопрос о форме государства решается уже не в борьбе с докапиталистическими укладами, а внутри самого буржуазного общества, между его собственными политическими формами. Перенос этого тезиса – без указанной оговорки – на капитал вообще, безотносительно к стадии его развития и типу господства, был бы методологическим насилием: превращением конкретно-исторического наблюдения, зафиксировавшего определённое состояние буржуазного общества в определённый момент, во внеисторический закон, действующий якобы для любой эпохи капитализма и для любой его национальной формы.

Именно из этого следует то, что в исходном рассуждении было высказано в более общем виде: раз “наилучшая” оболочка есть категория оценочная и, следовательно, предполагающая существование худших, то сам факт, что демократическая республика не универсальна даже для зрелых империалистических государств (Китай – не исключение, а показательный случай), не есть аномалия, требующая объяснения через какие-то привходящие обстоятельства, а есть прямое следствие того, что ленинское наблюдение изначально не претендовало на статус закона исторической необходимости. Ленин не писал, что демократическая республика есть неизбежный итог развития буржуазного государства как такового; он писал о ней как о лучшей из возможных при данном, уже состоявшемся классовом расколе оболочек. Возможность здесь – категория, укоренённая в конкретных условиях конкретного исторического этапа³, а не абстрактная логическая возможность, реализуемая в любых условиях.

Отсюда вытекает и разграничение, касающееся тактики: борьба за буржуазно-демократическую республику имела смысл там и тогда, где и когда речь шла о доведении до конца незавершённой буржуазно-демократической (в базисе – аграрной) революции, то есть о смене докапиталистической оболочки капиталистической. Это прогрессивный процесс не в смысле абстрактного развития форм государства к некоему пределу, а в конкретно-историческом смысле: расчистка почвы для развёртывания классовой борьбы пролетариата в её современных, а не архаических формах. Но как только эта задача решена – как только капитализм в данной стране достиг зрелости и вступил в империалистическую стадию, – вопрос о выборе между его собственными оболочками (демократической, бонапартистской, фашистской) перестаёт быть вопросом прогресса или регресса общественной формы вообще: ни одна из этих оболочек, взятых в системе зрелого, империалистического капитализма, не выражает более высокой ступени исторического развития, чем другая, – все они равно суть формы удержания господства одного и того же, уже вполне сложившегося способа производства.

Различие между этими двумя случаями – не различие в степени, а различие в роде: в первом случае буржуазно-демократическая революция ещё не завершена и её доведение до конца объективно расчищает путь для пролетарской борьбы; во втором – она давно завершена, и любая из возможных оболочек зрелого капитализма (в том числе демократическая) обслуживает исключительно задачу воспроизводства условий для самовозрастания капитала. Смешение этих двух ситуаций и есть та самая чуждая марксистской методологии деисторизация: попытка сделать из тактической рекомендации, годной для эпохи незавершённых буржуазных революций, стратегический ориентир для эпохи их полного и окончательного завершения. Эпохи, которую Ленин, в отличие от своих эпигонов, определял не как продолжение борьбы за “лучшую” буржуазную форму, а как эпоху империализма и пролетарской революции.

Наконец, сама категория “оболочки” у Ленина требует теоретического уточнения: это не синоним “государственной формы” в узко-юридическом смысле, а понятие, фиксирующее диалектику формы и содержания. У Ленина эта категория формулируется применительно к буржуазному государству вообще, безотносительно к стадии капитализма: какова бы ни была политическая форма – парламентская республика, военная диктатура или любая иная, – в конечном счёте она остаётся диктатурой буржуазии. Устойчивость классового содержания господства сохраняется при исторической смене его политических оболочек – то есть именно содержание неизменно, а форма пластична и подчинена ему, а не наоборот. Применительно к интересующей нас стадии перерастания монополистического капитализма в государственно-монополистический эта общая категория позволяет анализировать конкретно-исторические трансформации политической формы, не теряя из виду неизменность классового содержания. Догматизации эта категория подвергается в руках эпигонов именно тогда, когда из неё выхолащивается диалектика: “оболочка” низводится к тому самому формально-юридическому понятию государственной формы, от которого мы отталкивались в начале, – то есть диалектическая категория окостеневает в формально-логическую, о чём мы будем говорить в дальнейшем.

Методологический уровень

Ключевой методологический инструмент, необходимый для дальнейшего анализа, – различение сущности и явления, введённое Марксом в “Капитале”: если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, всякая наука была бы излишней. Применительно к нашему предмету это означает, что эмпирически наблюдаемые феномены – конкретная фигура главы правительства, конкретное устройство “независимого” центрального банка, конкретная партийная организация – не есть непосредственное выражение экономической сущности, а феномены, опосредованные целым рядом промежуточных звеньев, каждое из которых обладает собственной логикой и собственной историей.

Второй инструмент – метод восхождения от абстрактного к конкретному, описанный Марксом в письме Энгельсу от 2 апреля 1858 года, в котором он излагает план рукописи “К критике политической экономии”. Анализ движется от предельно общих категорий к категориям конкретным: «а) Капитал вообще. (Это – содержание первого выпуска.) b) Конкуренция или действие многих капиталов друг на друга. c) Кредит, где весь капитал выступает по отношению к отдельным капиталам как всеобщий элемент, d) Акционерный капитал, как самая совершенная форма (подводящая к коммунизму), вместе со всеми его противоречиями»⁴. И далее анализ переходит к конкретно-исторической данности определённой страны в определённый момент, причём каждый шаг вводит новые определения, не выводимые дедуктивно из предыдущего уровня.

Применительно к вопросу о росте роли монетарных властей это означает: от категории финансового капитала к конкретно-исторической форме государственного аппарата – независимости Федеральной резервной системы (ФРС) или архитектуре Международного валютного фонда (МВФ) – лежит целый уровень опосредований (конкретная классовая борьба в США конца 1960-х годов, конкретная стратегия конкретных групп государственных управленцев), который нельзя перепрыгнуть, не впав в вульгарный экономический детерминизм, против которого предостерегал уже Энгельс.

Третий методологический образец Маркс даёт в “Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта” – тексте, который следует читать именно как методологическое руководство к анализу политической персоналии и государственной формы, а не как памфлет на тему одного забавного проходимца. Маркс сознательно отказывается там от версии истории, отводящей решающую роль случайности или личным качествам Луи Бонапарта («старого Наполеона в карикатурном виде»⁵, по его собственному выражению), и показывает, как определённая конфигурация классовых сил – взаимный паралич буржуазии и пролетариата, невозможность ни для одного класса открыто господствовать, – порождает исполнительную власть, “повисающую” над обществом и обретающую видимость самостоятельности именно вследствие этого паралича. Это и есть образцовый историко-материалистический метод анализа политического представительства: не оценка личных достоинств, а вскрытие того, какая конфигурация классовых сил делает возможной и необходимой именно такую, а не иную политическую фигуру.

Завершая этот раздел, выведем методологическое правило, которое стоит зафиксировать без обиняков: наблюдение, верное для определённой исторической фазы, при догматизации превращается именно в ту ошибку, от которой сам исторический материализм застрахован методологически, но от которой не застрахованы его эпигоны-систематизаторы.

Именно здесь необходимо предостеречь против глубоко ошибочной, хотя и рядящейся в ортодоксальные марксистские одежды, механистической тенденции возводить ленинскую мысль о буржуазной демократии как “наилучшей оболочке” в ранг некой предельной формы, к которой стремятся в своём развитии все оболочки капитализма, в фаталистический закон торжествующей “империалистической демократии”. Согласно этой схоластической схеме, чем выше концентрация монополистического капитала, тем якобы прочнее, стабильнее и универсальнее становится буржуазно-демократическая форма.

При этом грубый эмпирический факт состоит в том, что даже в нашу эпоху перезревшего капитализма законченная буржуазно-демократическая форма не является не только всеобщей, но даже наиболее распространённой: так, в соответствии с The Economist Democracy Index 2025, к категории “полных демократий” (full democracies) относятся всего 26 стран из 167 проанализированных, то есть даже по весьма ограниченным меркам самой буржуазии (в лице её субъективно научно-честных исследователей) к “демократическим” странам могут быть без натяжек отнесены лишь чуть более 13 % из 195 общепризнанных государств. Даже если добавить к ним страны, отнесённые The Economist к категории “несовершенных демократий” (flawed democracies), то получится заметно меньше половины проанализированных британским еженедельником стран.

Подобный экономический детерминизм есть прямое предательство материалистической диалектики. Он подменяет анализ реального распада буржуазных институтов слепой верой в их незыблемость, выводя политическую форму напрямую из уровня развития производительных сил, будто из математического уравнения. В действительности же, когда финансовый капитал сталкивается с пределами накопления и исчерпывает материальные резервы для межклассового компромисса, он не укрепляет буржуазно-демократическую оболочку, а выхолащивает всякое её содержание. Ожидать сегодня всемирного торжества и консолидации “империалистической демократии”, закрывая глаза на отчуждение масс, паралич парламентов и сползание буржуазии к технократическим и бонапартистским формам прямого диктата, – значит заменять марксистский анализ капиталистического гниения объективистской апологетикой.

Категория “оболочки”, взятая у Ленина, работает в составе понятия империалистической демократии как один из его логических моментов, а не как готовый ярлык: она правомерна постольку, поскольку остаётся рабочей гипотезой, требующей проверки на конкретном материале каждой новой конъюнктуры, и превращается в догму в тот момент, когда становится априорной дедуктивной рамкой, под которую подгоняется любой политический этап задним числом.

Сущностный уровень

На уровне сущности речь идёт о том необходимом отношении, которое связывает данную стадию накопления капитала с адекватной ей формой политического господства, – но именно как о тенденции, а не о жёстком законе однозначного соответствия. Ленинский тезис на этом уровне утверждает: при достижении определённой зрелости товарно-денежных отношений и включённости рабочего класса в рыночную зависимость экономическое принуждение само по себе обеспечивает воспроизводство эксплуатации настолько эффективно, что государству не требуется систематически прибегать к открытому насилию, отсюда функциональная предпочтительность буржуазно-демократической формы именно на этой стадии.

Обратимся к трудам исследователей, далёких от марксизма.

Франц Леопольд Нейман был немецким юристом и социал-демократом: он бежал от нацизма в США, а в годы второй мировой войны работал на разведывательное Управление стратегических служб – будущее ЦРУ. Это обстоятельство обязывает ценить его наблюдения как добросовестную работу честного буржуазного, а в вашингтонский период – непосредственно государственного аналитика. Сущностный анализ монополистической стадии, данный им в “Бегемоте” (1942), показывает, что рост монополистического капитала не просто требует новой политической оболочки взамен обветшавшей буржуазно-демократической. В случае нацизма он порождает распад самого единства правовой государственности на конкурирующие, не объединённые общим правопорядком блоки власти – партию, бюрократию, армию, монополистический капитал, – скреплённые не правом и не идеологией, а прибылью и террором. Отсюда мы делаем принципиальный сущностный вывод: альтернативой “лучшей оболочке” на определённом этапе оказывается не другая устойчивая оболочка, а структурный кризис самой формы государственности как таковой.

Карл Шмитт был откровенно реакционным правоведом: в 1933 году он вступил в НСДАП и заслужил впоследствии от современников точное прозвище “коронного юриста Третьего рейха”. Это обстоятельство обязывает читать его построения не апологетически, а строго симптоматически – как диагноз кризиса механизмов идеологического оправдания диктатуры капитала, поставленный откровенным врагом рабочего класса. И тем не менее именно у него мы находим два продуктивных положения: различие между суверенной и комиссарской диктатурой, а также тезис о структурном кризисе так называемых “принципов легитимации” либерального парламентаризма, а точнее – о структурном кризисе так называемых “институтов идеологического прикрытия” власти капитала. Переводя с кафедрального языка на марксистский: речь идёт о кризисе способности буржуазного государства и далее выдавать классовое господство за общее дело всех граждан. Оба эти положения можно включить в понятийный аппарат для описания промежуточных, длящихся состояний между “нормальной” буржуазно-демократической формой и открытым распадом правовой государственности: перманентное чрезвычайное положение, приостановка нормы без формальной смены режима.

В этой фазе политического цикла сращивание гигантских монополий с государственным аппаратом делает излишним сохранение демократических декораций. Возникает чрезвычайное положение, при котором буржуазия правит через террористические или технократические клики, не нуждаясь больше в маскировке своей диктатуры “общенародным” консенсусом.

На этом же уровне располагается сущностное отношение между стадией финансового капитала (как её определяет Ленин в “Империализме, как высшей стадии капитализма” вслед за анализом фиктивного капитала у Маркса в “Капитале”) и государственно-бюрократическим аппаратом. Сущностная связь здесь реальна: господство финансовой олигархии создаёт объективное давление в сторону изъятия распределительных решений из сферы органов, зависящих от исхода выборов, и передачи их технократическим инстанциям – не “деполитизации” в нейтральном академическом смысле слова, а прямого выведения вопроса о том, кто платит за кризис накопления капитала, из-под контроля “всеобщего” избирательного права. Еврокомиссия, МВФ и ЕЦБ выступают здесь как совокупный капиталист, стоящий над отдельными национальными буржуазиями. Но это давление реализуется не автоматически, а через конкретную политическую борьбу за то, кому и на каких условиях достанется управление кризисом доверия к данной фазе накопления. Именно поэтому один и тот же сущностный сдвиг в разных странах воплощается в разных конкретно-исторических формах государственного и надгосударственного аппарата: “независимом” центральном банке американского образца, наднациональном устройстве Европейского центрального банка, режиме условности кредитования⁶ МВФ с фактическим ограничением суверенитета заёмщика.

Последний случай можно проиллюстрировать конкретно: в апреле 2022 года Шри-Ланка объявила дефолт по внешнему долгу общим объёмом свыше 83 миллиардов долларов, а в марте 2023 года получила от МВФ кредит в 2,9 миллиарда долларов ценой резкого повышения налогов, заморозки зарплат государственных служащих и подъёма учётной ставки центрального банка с 6 до 16,5 %; за два последующих года промышленное производство острова сократилось на четверть, средняя зарплата в госсекторе упала с 88 до 62 % от подушевого ВВП, а свыше четверти населения страны оказалось за официальной чертой бедности – притом что ни одна из парламентских партий и ни одно из профсоюзных руководств острова так и не выступили против условий кредита.

Второй пример ещё нагляднее: в июне 2018 года МВФ одобрил Аргентине крупнейший в собственной истории кредит – 57 миллиардов долларов, – выданный под обязательство сокращения бюджетного дефицита и перехода к свободно плавающему курсу песо; уже в 2021 году Фонд по собственной оценке был вынужден признать, что программа «не достигла заявленных целей», при этом ни одно должностное лицо МВФ не понесло за этот провал ровно никакой политической ответственности – потому что отвечать перед аргентинским избирателем ему не требуется. Существенное родство этих форм – в функции изъятия распределительного конфликта из сферы буржуазно-демократической состязательности; феноменальное многообразие их конкретной конструкции – предмет уже следующего, феноменального уровня анализа.

Сущностной трансформации подвергается на империалистической стадии и функция партий и профсоюзов как институтов-посредников между классами и государством. На стадии “молодого” империализма эти институты выполняют функцию межклассового компромисса, то есть их сущностная роль состоит в организации согласия через реальные, содержательные уступки. По мере “взросления” империализма и в особенности при отсутствии сколько-нибудь значимого организованного рабочего движения, сущностная функция этих институтов смещается от построения согласия к его администрированию при сужающемся ресурсе для уступок – что необходимо, на уровне сущности, ведёт к их сращиванию с государственным аппаратом и утрате автономных общественных корней.

Сущностной перестройке при этом подвергается и сам аппарат производства согласия. Пока содержательный ресурс уступок ещё существовал, эту функцию выполняли партия и профсоюз – институты, требовавшие хотя бы формального членства, программы, дисциплины. По мере их опустошения функция производства согласия не исчезает, а переходит к иному аппарату – аппарату управления вниманием, и здесь стадия финансового капитала смыкается с тем, что ещё в 1905 году, в статье “Партийная организация и партийная литература”, зафиксировал Ленин: “свобода печати” в буржуазном обществе есть свобода для того, у кого есть деньги на бумагу и типографию, – то есть частная собственность на средство производства инструментов достижения согласия, облечённая в форму общегражданского права. Пока это средство производства – печатный станок, позже лицензия на эфирное время – оставалось относительно рассредоточенным, оно хотя бы отчасти было доступно партиям и профсоюзам; на стадии зрелого финансового капитала оно централизуется в руках значительно меньшего числа частных монополий и государства, а сама операция производства согласия эстетизируется – переходит от содержательного убеждения к управлению эмоциональным откликом.

Вальтер Беньямин – немецкий философ и литературный критик, близкий к Франкфуртскому институту социальных исследований, покончивший с собой в 1940 году после осознания невозможности бежать от нацистской оккупации, – в очерке “Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости” (1936) первым связал эту эстетизацию политики с фашизмом как закономерным, а не случайным продуктом монополистической стадии: массам, лишённым возможности изменить отношения собственности, фашизм предоставляет возможность выразить себя эстетически.

Сегодня это явление не ограничено новейшими платформами. Возьмём для примера медиаимперию Сильвио Берлускони в Италии 1990–2000-х годов или подчинение венгерского телерадиовещания структурам, близким к партии Виктора Орбана после 2010 года, и в наиболее полной, государственно-монополистической форме, разгром независимого телевидения в путинской России. В ночь на 14 апреля 2001 года подконтрольный “Газпрому” холдинг “Газпром-Медиа” без ведома собственника сменил руководство крупнейшего частного канала страны НТВ, а два года спустя та же участь под другими предлогами постигла ТВ-6 и сменивший его ТВС, так что к середине 2000-х все три федеральных эфирных канала оказались в прямой либо опосредованной собственности государства – не частного капитала, ищущего лояльности власти, как у Берлускони, и не партии, давящей на регулятора, как у Орбана, а самого государственного аппарата, слившегося с монополией напрямую, без промежуточных звеньев. Все эти факты показывают, что монополизация и эстетизация производства согласия – это тенденция, не рождающаяся вместе с Интернетом, а лишь достигающая в цифровую эпоху своей наиболее развитой, алгоритмической формы.

Ровно тот же диагноз в последние годы ставит и либеральная публицистика – примером служит статья “Мемонизация политики”, опубликованная 18 февраля 2026 года в The Moscow Times, либеральном антикремлёвском русскоязычном издании, работающем в эмиграции и запрещённом в России: её авторы точно фиксируют явление – управление государством через вирусный мем, монетизацию внимания, “иронический авторитаризм”, – но объясняют его через либеральную пару “институциональная легитимность / авторитаризм”, то есть через ту же идеалистическую категорию, несостоятельность которой мы разобрали выше на материале Шмитта. Переведённая на язык категорий настоящего очерка “мемонизация” есть не что иное, как абсолютное отчуждение масс от реальной политики. Иллюзия политического участия подменяется здесь тотальным идеологическим диктатом монополий, превращающих политику в зрелище.

Однако закон неравномерности экономического и политического развития капитализма, сформулированный Лениным, диктует, что монополистический капитал в разных звеньях мировой системы порождает качественно различные конкретно-исторические формы политической оболочки. Если в старых империалистических метрополиях диктатура капитала скрыта за выхолощенным парламентским фасадом и технократическим управлением центральных банков, то в конкурирующих центрах накопления капитала – Китае, России, Иране – государственная власть принимает форму более прямого, директивного сращивания монополий с военно-бюрократическим аппаратом: не в силу какой-либо цивилизационной специфики, а потому что концентрация прибавочной стоимости, необходимая для прорыва барьеров сложившегося империалистического разделения труда, требует внеэкономического принуждения в объёме, несовместимом с сохранением буржуазно-демократического фасада.

Необходимо сделать важнейшее методологическое уточнение. Консолидация государственно-монополистического капитализма и авторитарное (или технократическое) затвердевание политической оболочки ни в коей мере не означают исчезновения конкуренции или превращения правящего класса в монолит. Как указывал Ленин, монополия не устраняет конкуренцию, а существует над ней и рядом с ней, порождая тем самым особенно острые противоречия. С позиций исторического материализма буржуазное государство – это не единый, наделённый собственной волей субъект, а арена непрерывной борьбы различных фракций капитала (финансового, промышленного, сырьевого, технологического, военно-промышленного). Изменение политической оболочки означает лишь изменение институциональной сцены, на которой эта внутриклассовая борьба разворачивается, – перенос центра тяжести из публичных парламентов в закрытые бюрократические кабинеты, советы безопасности или советы директоров центробанков.

Феноменальный уровень

На уровне явления вышеописанные сущностные отношения предстают в виде конкретных, наблюдаемых институциональных форм и персоналий, каждая из которых требует собственного конкретно-исторического объяснения, не выводимого дедуктивно из сущностного уровня.

Так, фигуры Аденауэра – верного слуги западногерманского крупного капитала, купившего социальный мир ценой встраивания профсоюзной бюрократии в институт со-управления (Mitbestimmung), де Голля – бонапартистского по типу спасителя французской буржуазии от последствий её же собственной колониальной и военной несостоятельности, и Рузвельта – распорядителя интересов американского капитала в момент его глубочайшего послекризисного испуга перед перспективой социального взрыва – принадлежат конкретной исторической ситуации политического кризиса, требовавшей учредительной функции: построения нового межклассового компромисса и разрешения того, что буржуазная политология называет кризисом суверенитета, а с марксистской точки зрения является кризисом власти капитала перед лицом реального организованного рабочего движения. Мерц – канцлер, унаследовавший бюджетные тиски Евросоюза, которые его собственный класс и утвердил; Макрон – президент, использующий статью 49.3, тем или иным аналогом которой буржуазные правительства повсеместно замещают отсутствующее у них парламентское большинство; Трамп – медийный магнат, купивший оптом Республиканскую партию именно в тот момент, когда её картельная оболочка⁷ окончательно опустела изнутри – действуют, напротив, в ситуации, когда содержательные параметры экономической политики заданы не абстрактно “извне”, а конкретным классовым соперником: бюджетными правилами Европейского союза, независимостью центральных банков, условиями международных кредитных институтов, – а их собственная функция сведена к администрированию заданной рамки и управлению остаточным доверием масс.

Феноменально это проявляется в документируемых фактах: применении Макроном статьи 49.3 конституции; картелизации Республиканской партии США, сделавшей возможным её захват медийным аутсайдером; падении влияния на выборах у традиционных массовых партий СДПГ, ХДС/ХСС, СвДП и “Зелёных” в Германии на фоне роста веса АдГ. В сентябре 2024 года впервые в послевоенной истории Германии ультраправая партия выиграла земельные выборы, набрав 32,8 % голосов в Тюрингии против 23,6 у ХДС, и заняла второе место в Саксонии с 30,6 %, уступив лишь 1,3 % ХДС, тогда как новообразованный Союз Сары Вагенкнехт получил 15,8 % в Тюрингии и 11,8 % в Саксонии, отобрав голоса не столько у АдГ, сколько у Левой партии, потерявшей в Тюрингии почти 18 процентных пунктов.⁸

Немаловажную роль в росте электоральной поддержки АдГ сыграло прямое вмешательство хозяина платформы X (бывшего Twitter) Илона Маска. В декабре 2024 года он лаконично написал в X: «Только АдГ может спасти Германию», – а 9 января 2025 года провёл с лидером АдГ Алисой Вайдель часовой прямой эфир, собравший около 200 тысяч слушателей, и опубликовал в её поддержку колонку в газете Welt am Sonntag. Правительство ФРГ и Еврокомиссия публично назвали это вмешательством иностранного государства в выборы, но не встретили со стороны платформы никакой реакции, потому что средство производства инструментов достижения согласия в данном случае оказалось в частной собственности того же лица, которое им воспользовалось.

Наиболее откровенную, почти карикатурную форму сращивание аппарата этого производства с финансовым капиталом приняло в первые дни второго срока Трампа. 17–18 января 2025 года, за два дня до инаугурации, Трамп выпустил на блокчейне Solana собственный мемный токен $TRUMP; за 48 часов его капитализация по полностью размытому предложению достигла 72 миллиардов долларов, а 80 % эмиссии остались в руках двух связанных с Trump Organization структур – CIC Digital LLC и Fight Fight Fight LLC, – получающих комиссию с каждой сделки; к середине 2026 года капитализация обрушилась почти на 98 %, но сам эпизод примечателен не как курьёз, а как логическое завершение тенденции: политическая лояльность здесь в буквальном смысле выпущена в обращение как ценная бумага, а её держатели материально заинтересованы не в содержательной политической борьбе, а в поддержании курса – то есть в молчании. Мы видим перед собой апофеоз фиктивного капитала, где предметом биржевой спекуляции становится сама политическая реакция, не обеспеченная ничем, кроме паразитического финансового пузыря, обречённого на неизбежный крах.

Во Франции структурный кризис политической оболочки принимает форму банкротства самой институциональной архитектуры Пятой республики. Сконструированная в 1958 году как откровенно бонапартистский ответ крупной буржуазии на слабость и нестабильность парламентской Четвёртой республики, эта модель обеспечивала доминирование исполнительной власти (президента) над законодательной лишь при условии наличия послушного большинства картельных партий. Сегодня, в условиях тотальной фрагментации партийного поля, эта “гиперпрезидентская” система работает вхолостую. Отсюда – паралич управления, в котором парламент пытается вернуть утраченные права, блокируя любые инициативы правительства, а президент систематически прибегает к диктатуре декретов. Бесконечная чехарда премьеров, убеждающихся в тщетности диалога с Национальной ассамблеей, и бегство политиков центристского толка с тонущего корабля макронизма (включая призывы к досрочной отставке президента от его бывших соратников вроде Эдуара Филиппа или дистанцирование от него Габриэля Атталя) – это не просто суета сует накануне выборов 2027 года, а симптом того, что политический консенсус старого капитала исчерпан. Каждое новое правительство отменяет то, что делало предыдущее.

На уровне явления партийная трансформация описывается конкретной, эмпирически прослеживаемой последовательностью организационных форм буржуазной партии – установленной уже не марксистской, но эмпирически добросовестной буржуазной политической социологией. Отто Кирххаймер был немецко-американским политологом: в Веймарской республике – учеником Карла Шмитта, а в эмиграции – многолетним сотрудником Франкфуртского института социальных исследований. Эта двойная принадлежность показательна: упадок буржуазного парламентаризма фиксировали в межвоенной и послевоенной Европе наблюдатели самых разных политических лагерей. В работе “The Transformation of the Western European Party Systems” (1966) и в более ранней статье “The Waning of Opposition in Parliamentary Regimes” (1957) он описал переход от партии массовой интеграции, обладавшей плотным членством и органической связью с классом, к “партии для всех” (catch-all party). За этим термином буржуазной электоральной социологии марксисту следует видеть простую вещь: партию, окончательно порвавшую с представительством интереса какого бы то ни было класса или одной из его фракций ради максимизации голосов вообще, – партию, размывающую идеологическую идентичность ради максимизации электорального охвата. Ричард Кац и Питер Мэйр – либеральные компаративисты из школы электоральных исследований, чуждые какой бы то ни было марксистской методологии. Тем не менее они добросовестно зафиксировали факт, объяснить причины которого их собственная теория не в состоянии: в статье 1995 года “Changing Models of Party Organization: The Emergence of the Cartel Party” они описали следующую фазу – слияние партий с государственным аппаратом, государственное финансирование и утрату автономных общественных корней. Тот же Мэйр в книге “Ruling the Void” (2013) довёл диагноз до предела и констатировал опустошение партии как таковой, различая всё более фиктивную “партию на местах” и реальную “партию в органах власти”.

Опять же буржуазная профессура на своём птичьем языке вынуждена сегодня констатировать то, что марксисты предвидели давно. Так, Ленин неоднократно указывал на то, что в эпоху империализма буржуазный парламент неизбежно превращается в «говорильню», в то время как реальная власть переносится в закрытые бюрократические ведомства, штабы и кабинеты банков, что старые социал-демократические и классические буржуазные партии окончательно превратились в инструмент обслуживания финансового капитала, навсегда утратив способность выражать самостоятельные интересы какого-либо из широких слоёв.

Профсоюзная динамика являет феноменологически двухфазную картину: фаза бюрократической интеграции фордистских массовых профсоюзов, обладавших реальной забастовочной силой, сменяется, начиная с рубежа 1970–1980-х годов, фазой устойчивого падения плотности членства и забастовочной способности. Символическими датами этого перелома стали август 1981 года, когда администрация Рейгана единовременно уволила свыше 11 тысяч бастующих авиадиспетчеров профсоюза PATCO и на годы запретила им работу в федеральных ведомствах, и британская забастовка шахтёров 1984–1985 годов, закончившейся после 12 месяцев противостояния поражением Национального союза горняков от правительства Тэтчер, – оба эпизода были не стихийным упадком, а сознательно проведённой классовой операцией по демонстративному разгрому боеспособного профсоюзного ядра. Эта же тенденция усугубляется изменением структуры экономики, связанным с выносом части промышленного производства в страны с более низким органическим строением капитала и последующим ростом занятости на условиях подряда и платформенного найма – не “гигономики”, как это принято называть в буржуазной прессе, а попросту нового витка закабаления наёмного труда и разрастания резервной армии труда за счёт формально самозанятых, лишённых как забастовочного права, так и минимальных социальных гарантий, – что феноменально проявляется в исчезновении необходимости содержательных переговоров с сильным организованным контрагентом.

Наконец, институциональным феноменом, в котором конкретизируется сущностное отношение финансового капитала к государственной форме, является исторически прослеживаемое изъятие монетарной политики США из-под контроля выборных органов, детально документированное Гретой Криппнер – американским социологом критической, но отнюдь не марксистской школы – в книге “Capitalizing on Crisis” (2011): дерегулирование финансового сектора и передача ФРС никем не контролируемой, по сути, дискреционной власти не были заранее спланированной стратегией, а сложились как наспех слепленная реакция государственных управленцев на конкретный кризис власти конца 1960–1970-х годов. Символ этого поворота – фигура Пола Волкера, банкира с Уолл-стрит, поставленного в августе 1979 года во главе ФРС именно для того, чтобы разбить инфляционные ожидания ценой сознательно спровоцированной рецессии: поднятая при нём до отметки около 20 % учётная ставка была не техническим манёвром независимого эксперта, а прямым политическим решением переложить издержки кризиса накопления на рабочий класс – решением, вынесенным за скобки любой партийной программы и любых перевыборов. Тот же приём – решение судьбы целого континента без какого-либо участия избирателей – использовал в июле 2012 года председатель ЕЦБ Марио Драги, банкир, ранее возглавлявший европейское отделение Goldman Sachs. Произнесённая им в Лондоне фраза о готовности сделать «всё, что потребуется» для спасения евро, за которой последовала запущенная без единого голосования программа прямых денежных операций (Outright Monetary Transactions; OMT), в одночасье остановила долговой кризис еврозоны – и в одночасье же показала, чьё слово в Европейском союзе весит больше слова любого избранного парламента.

На межгосударственном уровне конкретизируется тот же сущностный сдвиг. Как показывают в “The Making of Global Capitalism” (2012) Лео Панич и Сэм Гиндин – мелкобуржуазные теоретики новолевого толка, – ФРС превратилась в фактический управляющий центр мировой финансовой системы. Это государственная форма, в которой ленинский тезис о вывозе капитала находит своё продолжение уже не в виде прямого колониального господства, а в виде формально-технической монетарной дисциплины, налагаемой на более слабые государства мировой империалистической системы.

Совершенно иные, но столь же закономерные формы политической оболочки мы наблюдаем за пределами старых империалистических метрополий. Три случая иллюстрируют уже установленный на сущностном уровне закон: в Китае политической оболочкой выступает сросшийся с крупнейшими корпорациями партийно-государственный аппарат КПК – и даже здесь монополия не отменяет конкуренции капиталов, что наглядно показал разгром платформенной монополии Джека Ма и блокировка IPO Ant Group в 2020–2021 годах в интересах государственного финансового и военно-промышленного секторов. В России военно-бюрократический империализм, сложившийся на сырьевом и государственно-монополистическом базисе, точно так же не устраняет борьбы фракций капитала – она лишь ведётся не в Думе, а под ковром исполнительной власти, время от времени прорываясь наружу или выносимыми костями очередного потерпевшего поражение “бульдога”, или публичными столкновениями финансового блока с лоббистами военно-промышленного комплекса. В Иране “теократическая” оболочка Корпуса стражей исламской революции (КСИР) и “боньядов” скрывает ту же логику: постоянную борьбу военно-экономической империи КСИР с традиционным торговым капиталом иранского базара за долю в государственных заказах.

Идеологическое оформление всех трёх режимов – тезисы о “цивилизационной уникальности”, “многополярном мире” или “защите традиционных ценностей” – выполняет ту же функцию, что и разговоры о “демократии против авторитаризма” в лагере старых метрополий: маскирует классовое содержание режима националистической или цивилизационной фразой. Современные сталинистские, троцкистские и другие “кэмпистские”⁹ течения, принимающие эту фразу за чистую монету и защищающие один из империалистических лагерей как антиимпериалистический, повторяют – на новом материале и новом историческом этапе – измену социал-шовинистов Второго Интернационала и тем самым являются прямыми пособниками мировой буржуазии.

Политические выводы

Из проведённого анализа вытекает ряд выводов, которые имеют прямое практическое значение и должны быть сформулированы без иллюзий в любую из двух противоположных сторон.

Во-первых, наблюдаемое “обмельчание” буржуазного политического класса и опустошение буржуазных партий и реформистских профсоюзов не есть моральная деградация, которую можно было бы преодолеть появлением “лучших” политиков или возрождением “настоящей” социал-демократии в её послевоенном виде: это структурный результат сужения самой функции политического представительства при империализме на стадии господства финансового капитала и после поражения организованного революционного рабочего движения. Отсюда – бессмысленность любой политической стратегии, ожидающей от буржуазии возвращения новых Рузвельтов или Аденауэров. Материальные условия для этого – эпоха послевоенного восстановления, высокая норма прибыли и возможность откупаться от наёмных рабочих масштабными социальными уступками – безвозвратно исчерпаны.

Нынешние Мерцы и Макроны – не выродившиеся Рузвельты, а самые обыкновенные приказчики капитала на посту, требующем сегодня не государственной мудрости для поиска классового компромисса, а простой исполнительности перед теми, кто действительно распоряжается финансами континента из Франкфурта (ЕЦБ) и Вашингтона (ФРС и МВФ). Их функция сводится к жёсткому администрированию кризиса: прямому демонтажу остатков социальных гарантий и перекладыванию издержек стагнирующего капиталистического накопления на плечи пролетариата.

Во-вторых, опустошение картельных партий и кризис доверия эксплуатируемых масс к парламентским учреждениям буржуазии представляют собой не автоматически революционную, а прежде всего открытую, непредрешённую конъюнктуру: та же пустота, которую не может заполнить обновлённый реформизм, заполняется сегодня преимущественно демагогами бонапартистского типа¹⁰, разрешающими кризис власти в пользу более жёсткого, менее опосредованного варианта классового господства буржуазии –террористической диктатуры капитала под “демократической” маской. Отождествление кризиса буржуазной формы представительства с автоматическим приближением революционной ситуации было бы повторением ошибки, за которую Ленин критиковал левый коммунизм: революционная ситуация определяется не только неспособностью верхов управлять по-старому, но и готовностью и организованностью низов, которая должна строиться самостоятельно, а не выводиться дедуктивно из кризиса оболочки.

В-третьих, отсюда прямо следует задача, специфическая именно для нынешней фазы: поскольку старые институты-посредники в их прежней форме опустошены объективным ходом развития капитала, а не только субъективным предательством руководства, воссоздание независимой пролетарской организации не может состоять в механической реставрации довоенных или послевоенных организационных форм. Требуется заново, на основе конкретного анализа нынешней конфигурации классовых сил и институтов, решить задачу построения мировой коммунистической партии. Эта историческая необходимость по самой своей природе не может быть решена дедукцией из общей теории, а требует того же метода восхождения от абстрактного к конкретному, конкретно-исторического анализа.

В-четвёртых, идеологическая функция противостояния “демократий” и “автократий”: эта широко тиражируемая сегодня доктрина глобального конфликта представляет собой не защиту народовластия, а идеологическую мобилизацию старых империалистических метрополий перед лицом растущей конкуренции. Призывы к сплочению либеральных правительств и защите институтов от внешнего идеологического вмешательства – это в первую очередь попытка западного капитала удержать собственную технологическую и нормативную гегемонию. Мировому пролетариату навязывается ложное противопоставление “демократического” империализма Запада, скатывающегося к диктатуре никем не избранных центральных банков, китайского партийно-государственного монополизма, российского военно-сырьевого империализма и иранской “теократической” олигархии – различных национальных форм диктатуры капитала.

Зал с цветами и кортежем бронированных лимузинов, с которого начат этот очерк, не рухнет от одной только констатации его пустоты: он рухнет только в момент, когда всемирная коммунистическая партия разрушит государственную машину, которая сегодня вырывается из рук политических лидеров буржуазии и несёт человечество в пучину катастрофы всемирного империалистического противостояния.

Август 2026 г.

Footnotes

1. - Маркс пишет: «“историческая неизбежность” этого процесса [полного отделения производителя от средств производства] точно ограничена странами Западной Европы. В этом, совершающемся на Западе процессе дело идёт, таким образом, о превращении одной формы частной собственности в другую форму частной собственности. У русских же крестьян пришлось бы, наоборот, превратить их общую собственность в частную собственность» (Маркс К. Письмо В. И. Засулич. 8 марта 1881 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 19. С. 250–251). ↩

2. - Ленин В. И. Государство и революция // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 33. С. 14. ↩

3. - Европа начала XX века, эпоха, в которую формы открытой контрреволюционной диктатуры буржуазии вроде фашизма, нацизма и сталинизма ещё не были историческим опытом. ↩

4. - Маркс К. Письмо Ф. Энгельсу. 2 апреля 1858 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 29. С. 254. ↩

5. - Маркс К. Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 8. С. 121. ↩

6. - Режим условности кредитования (от англ. conditionality) – это финансовая практика, при которой выдача кредита, очередного транша или финансовой помощи жёстко привязывается к выполнению заёмщиком ряда заранее оговорённых требований. ↩

7. - Термин, обозначающий стадию вырождения партий, при которой они окончательно отрываются от своей массовой социальной базы, сливаются с государственным аппаратом и превращаются в замкнутые синдикаты по монополизации доступа к власти и бюджетному финансированию. Мы вводим его по аналогии с термином “картельная партия” (см. ниже). ↩

8. - Уже после написания этой статьи, 6 сентября 2026 года, АдГ получила в Саксонии-Анхальт 43,8 % голосов – это её лучший результат на земельных выборах и самый высокий показатель любой партии в земле с момента объединения Германии. ХДС с 17,2 % показала исторический минимум. СДПГ и “Зелёные” набрали 9,3 % и 8,9 %, Левая партия получила 8,6 %, худший результат в этой земле, СвДП не преодолела пятипроцентный барьер, а Союз Сары Вагенкнехт прошёл в ландтаг с 5,3 %. Явка составила рекордные 77,8 % (в 2021 г. ХДС получила 37,1 %, АдГ – 20,8 %, Левая – 11 %). 20 сентября в Мекленбурге-Передней Померании АдГ выиграла выборы с 38,2 % против 35,5 % у СДПГ; Левая получила 6,5 %, “Зелёные” 5,7 %, а ХДС (4,9 %) и Союз Сары Вагенкнехт (4,8 %) не прошли в ландтаг. Для сравнения, в 2021 г. АдГ набрала там 16,7 %, СДПГ – 39,6 %, Левая – 9,9 %, ХДС – 13,3 %. ↩

9. - Кэмпизм – политическая ориентация, при которой мировые события и конфликты рассматриваются не с точки зрения классовых интересов пролетариата и интернационализма, а через призму противостояния империалистических “лагерей” – например, империализм США/НАТО против “антиимпериалистического” лагеря (Россия, Китай, Иран и их союзники). Кэмпизм требует от “прогрессивных” сил поддержки одного лагеря как “меньшего зла” или как объективно “прогрессивной” силы против другого. ↩

10. - Буржуазная публицистика называет их обычно авторитарно-популистскими фигурами. ↩