Анатомия глобального отчуждения: Физиологический предел капитала и задачи коммунистического авангарда

Contents

• Коммунистическая революция – единственный предел эксплуатации
• Материальные корни ложного сознания: поляризация, атомизация и война
• Безальтернативность борьбы

Коммунистическая революция – единственный предел эксплуатации

Пространственная экспансия капитала и цифровизация позволили буржуазии притормозить процесс снижения нормы прибыли, но сегодня капитализм сталкивается с новым непреодолимым барьером – физическим истощением рабочего класса.

Количественным фундаментом для отслеживания этого служит индикатор Всемирного банка Employment-to-population ratio. В развитых странах доля экономически активного населения стагнирует или падает. Отчёт OECD Employment Outlook 2025 бьёт в набат: к 2060 году соотношение людей пенсионного возраста к работающим вырастет до 67 %. Буржуазные институты видят в этом лишь угрозу ВВП и требуют удержания пожилых людей на рабочих местах (повышения пенсионного возраста), пытаясь компенсировать падение нормы прибыли за счёт производства абсолютной прибавочной стоимости.

Здесь мы вновь обращаемся к тезисам Марка Фишера, который показал, что реакцией на это сверхдавление становится не обязательно классовый гнев, а массовая психопатология. Буржуазия успешно осуществляет “приватизацию стресса”: структурные противоречия капитализма (отчуждение, бедность, выгорание на работе) навязываются рабочему как его личные психологические проблемы, требующие таблеток или тренингов, а не политической борьбы. Молодые поколения пролетариев погружаются в депрессивную гедонию – состояние, при котором человек чувствует себя подавленным и несчастным не потому, что лишён удовольствий, а потому, что он не может перестать их потреблять, пытаясь убежать от реальности.

Упомянутый в прошлом номере нашего журнала¹ демографический сдвиг также крайне поляризован. Если Запад, страны бывшего СССР и Восточная Азия переживают старение населения, то для экономик Латинской Америки, Азии и Африки характерно молодое население, избыток которого ведёт к массовой безработице и вынужденной глобальной миграции.

Этот избыток не является случайным демографическим сбоем. Капиталистическое проникновение в аграрный сектор стран с более низким органическим строением капитала разрушает традиционное крестьянское хозяйство, формируя гигантские массы того, что Маркс назвал скрытым и застойным перенаселением. Скрытое перенаселение – это разорённые крестьяне, готовые в любой момент пополнить ряды городского пролетариата, а застойное – это массы с крайне нерегулярной занятостью на самом дне экономики.

Маркс писал:

«Этот источник относительного перенаселения течёт постоянно. Однако его постоянное течение к городам предполагает в самой деревне постоянное скрытое перенаселение, размер которого становится виден только тогда, когда отводные каналы открываются исключительно широко. Поэтому заработная плата сельскохозяйственного рабочего низводится до минимальных размеров, и он всегда стоит одной ногой в болоте пауперизма».²

Именно наличие этого бездонного резервуара позволяет ТНК удерживать зарплаты индустриальных рабочих “Глобального Юга” на уровне физиологического минимума или даже ниже его.

Капитализм буквально перемалывает живую силу. Как наглядно показал экономист Алан Крюгер в масштабном исследовании Национального института здравоохранения США (NIH), в экономике наблюдается драматическое падение участия мужчин наиболее продуктивного (prime-age) возраста. Вытесненные капиталом из индустриального ядра, они массово выбывают из-за тяжёлых хронических заболеваний. Прогрессирующий экспорт графиков работы по 70–100 часов в неделю ускоряет этот процесс. Японские термины “кароси” (смерть от переработки из-за инфаркта или инсульта) и “кародзисацу” (самоубийство, вызванное рабочим стрессом) сегодня стали глобальной реальностью и давно вышли за пределы Азии. Согласно совместному докладу ВОЗ и МОТ, работа более 55 часов в неделю увеличивает риск инсульта на 35 % и ежегодно убивает около 745 тысяч человек по всему миру. Культура переработок вносит в этот мартиролог свою прямую лепту.

Трагедия этого истощения уже стала частью современной пролетарской литературы. Она написана кровью Сюй Личжи – молодого рабочего китайской мегафабрики Foxconn (собирающей продукцию Apple), который покончил с собой в 2014 году, выбросившись из окна общежития из-за невыносимых условий труда. Его предсмертные стихи о «проглоченном железом» теле и юности, оставленной на сборочном конвейере, стали жутким документальным манифестом отчаяния целого поколения индустриальных рабочих “Глобального Юга”.

Если в наиболее развитых капиталистических странах буржуазия перешла преимущественно к извлечению относительной прибавочной стоимости (через интенсификацию труда и развитие технологий), что порождает тотальное отчуждение работника, то в других секторах мирового рынка уничтожение пролетариата происходит классическими методами XIX века – через выжимание абсолютной прибавочной стоимости. Сравнивая условия жизни современного азиатского рабочего с описаниями Фридриха Энгельса в работе “Положение рабочего класса в Англии” (1845), мы не найдём принципиальных отличий. Энгельс документировал 14-часовые смены, жизнь в антисанитарных трущобах, повальный травматизм и нещадную эксплуатацию женского и детского труда на манчестерских фабриках. Сегодня официальные отчёты международных правозащитных организаций и ООН подтверждают: десятки миллионов рабочих швейной промышленности в Бангладеш, текстильщиц в Камбодже и сборщиков электроники в китайском Шэньчжэне находятся в абсолютно аналогичном положении. Катастрофа на комплексе Rana Plaza в 2013 году, похоронившая заживо 1134 человек, в подавляющем большинстве работниц и рабочих швейной отрасли, из-за жажды подрядчиков сэкономить на безопасности, или установка печально известных “антисуицидальных сеток” на заводах Foxconn – это прямое проявление всеобщего закона капиталистического накопления. Даже хвалёная высокотехнологичная “зелёная” экономика целиком опирается на добычу кобальта и лития в Демократической Республике Конго, где массово используется ручной и детский труд, позволяющий капиталу радикально удешевлять сырьё.

Здесь обнажается важнейшая истина: то, что может показаться варварством эпохи первоначального накопления (грабёж, внеэкономическое насилие, рабство), на деле является закономерным результатом расширенного воспроизводства капитала в глобальном масштабе. Капитализм непрерывно нуждается в колоссальной промышленной резервной армии труда, чтобы обесценивать рабочую силу и подавлять классовую борьбу. Современный “высокотехнологичный” капитал развитых стран физически не мог бы функционировать без этой чудовищной эксплуатации, которая служит главным инструментом удешевления элементов постоянного и переменного капиталов. Как резюмировал Маркс, «новорожденный капитал источает кровь и грязь из всех своих пор, с головы до пят»³ – и сегодня эта кровь и грязь никуда не исчезли. Они лишь распределены по мировому рынку и спрятаны в логистических цепочках, оставаясь структурным фундаментом капиталистического способа производства.

Сама буржуазная социология вынуждена протоколировать этот крах, хотя и прячет его за стерильной корпоративной терминологией. Глобальные отчёты Института Гэллапа (Gallup State of the Global Workplace) из года в год фиксируют рекордный уровень ежедневного стресса среди рабочих и колоссальное падение того, что они называют “вовлечённостью”. По данным Gallup, почти 60 % работников психологически отстранены от работы – явление, трусливо названное буржуазными медиа “тихим увольнением” (quiet quitting). Аналитики сокрушаются, что эти потери производительности обходятся глобальному ВВП около 8,8 триллиона долларов. Но марксистская оптика позволяет увидеть подлинную суть: эти цифры – социологическое выражение тотального отчуждения труда, фундаментально описанного Марксом. То, что пресса называет “тихим увольнением”, на деле является стихийной формой производственного саботажа, а не капризом современного поколения наёмных рабочих. Это то самое состояние, о котором Маркс писал ещё в 1844 году:

«[…] труд является для рабочего чем-то внешним, не принадлежащим к его сущности; в том, что он в своём труде не утверждает себя, а отрицает, чувствует себя не счастливым, а несчастным, не развивает свободно свою физическую и духовную энергию, а изнуряет свою физическую природу и разрушает свои духовные силы. Поэтому рабочий только вне труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого труд его не добровольный, а вынужденный; это – принудительный труд: это не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей, но не потребности в труде. Отчуждённость труда ясно сказывается в том, что, как только прекращается физическое или иное принуждение к труду, от труда бегут, как от чумы».⁴

Психологическая отстранённость и депрессия – это биологическая и духовная самозащита организма, низведённого до животного состояния. В результате рабочий «чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций – при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае ещё расположась у себя в жилище, украшая себя и т. д., – а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному».⁵

“Тихое увольнение” – это стихийная, пассивная форма классового сопротивления измотанного пролетариата, биологическая и психическая самозащита организма в ответ на безжалостное выжимание абсолютной прибавочной стоимости.

Буржуазные исследования производительности парадоксальным образом подтверждают абсурдность этой системы: доказано, что после 40–50 часов труда в неделю объективная отдача от рабочего часа стремительно падает, а человек, работающий 70 часов, производит ровно столько же, сколько за 50. Однако капитал осознанно идёт на это варварство. Причина проста: наём каждого нового сотрудника (переменного капитала) требует дополнительных издержек (обучение, страховка, налоги). Венчурным капиталистам и инвестиционным банкирам выгоднее физически сжечь одного сотрудника в топке 100-часовой рабочей недели, чем нанять двоих. Это ярчайшая иллюстрация того, как капитал выплёвывает ставших “ненужными” пролетариев, физически разрушая класс, создающий богатство общества.

Буржуазная демография и экономика здравоохранения цинично трактуют этот кризис исключительно как управленческую проблему “старения населения” и нагрузки на бюджеты, предлагая чисто технократические решения: расширение коммерческой медицины и повышение пенсионного возраста. Для них износ рабочего – это лишь издержка на балансе государства. Симптомы этого коллапса регулярно освещаются в материалах буржуазных мейнстримных медиа, которые фиксируют беспрецедентный “кадровый голод” и демографическую катастрофу. Однако либеральные аналитики видят в физической нехватке рабочих рук лишь следствие политических ошибок режимов или временных управленческих просчётов, полностью игнорируя системную суть проблемы.

Напротив, мы обращаемся к классическому анализу Фридриха Энгельса, данному в его работе “Положение рабочего класса в Англии” (1845), где он абсолютно точно назвал это явление «социальным убийством»⁶. Капитализм не просто “недоплачивает”: посредством стресса, нестабильности, переработок и токсичной социальной среды он систематически сокращает жизни пролетариев. Маркс в “Капитале” резюмировал:

«Капиталистическое производство, следовательно, развивает технику и комбинацию общественного процесса производства лишь таким путём, что оно подрывает в то же самое время источники всякого богатства: землю и рабочего».⁷

Нынешний глобальный кризис здравоохранения и демографический тупик – это прямое следствие того, что капиталистическая эксплуатация постоянно вызывает физиологическое истощение человеческого организма.

Впрочем, капитал невероятно гибок. Если рабочий класс “сгорает”, капитал может компенсировать это вовлечением новых масс (через миграцию), радикальной автоматизацией (заменой выгоревших людей ИИ в сфере услуг) или временными уступками (кейнсианством). И это ещё одно подтверждение того, что без субъективного фактора (революционной партии) объективный кризис может длиться бесконечно, ведя к варварству, но не к краху системы.

Материальные корни ложного сознания: поляризация, атомизация и война

Эти тектонические сдвиги радикально деформируют политическое сознание пролетариата, усиливая его раздробленность. Разрыв между объективным положением рабочего класса (как “класса в себе”) и его субъективным политическим сознанием (как “класса для себя”) сегодня огромен. Этому способствуют следующие материальные факторы:

1. Поляризация рынка труда: исследование МОТ фиксирует распространение на глобальном рынке двух моделей сдвигов: “повышения квалификации” и “поляризации”. То, что буржуазные институты мягко называют “поляризацией”, на языке марксизма означает резкое размывание промежуточных прослоек и разделение занятости на узкую высокооплачиваемую рабочую аристократию (IT/финансы) и огромную массу низкооплачиваемого, лишённого гарантий сервисного пролетариата. Этот разрыв сегодня затрудняет выработку единого классового сознания: высшие слои ассоциируют себя с буржуазией, а низшие привязаны к локальным отраслям.⁸

2. Пространственная деконцентрация и десоциализация: капитал целенаправленно конструирует рабочий процесс так, чтобы уничтожить “социальность производства” (sociality of production). Журнал Spectre приводит отличный пример: в высшем образовании США (почти 8 % рабочей силы американского капитализма) администрации массово заменяют штатную профессуру внештатными “адъюнктами”. Подобно водителям Uber, они получают нищенскую сдельную оплату за курс, лишены гарантий и изолированы от коллег. Капитал дробит производство на атомы, превентивно блокируя способность к объединению.

3. Иллюзия “суррогатного капитала” и “культура суеты” (hustle culture): буржуазия успешно интегрировала верхние слои рабочих в финансовое казино. Как показывают данные Hampton Institute, по состоянию на 2020 год более половины американцев владели акциями, а три четверти – пенсионными счетами, привязанными к фондовому рынку. В прослойке от 50-го до 90-го процентиля средний объём бумаг, принадлежащих одному рабочему, достигает 132 тыс. долларов. Как резюмируют сами исследователи, «представление о том, что у рабочих и капиталистов всегда противоположные интересы, труднее донести до американцев, чьё богатство зависит от успеха капиталистов».

Здесь мы наблюдаем то, что Ленин гениально определил как материальную базу оппортунизма – формирование рабочей аристократии. Сегодня капитализм добавил к этому привязку отложенной стоимости рабочей силы (пенсий) к спекулятивному финансовому капиталу.

«Получение монопольно-высокой прибыли капиталистами одной из многих отраслей промышленности, одной из многих стран и т. п. даёт им экономическую возможность подкупать отдельные прослойки рабочих, а временно и довольно значительное меньшинство их, привлекая их на сторону буржуазии данной отрасли или данной нации против всех остальных. И усиленный антагонизм империалистских наций из-за раздела мира усиливает это стремление. Так создаётся связь империализма с оппортунизмом, которая сказалась раньше всех и ярче всех в Англии благодаря тому, что некоторые империалистические черты развития наблюдались здесь гораздо раньше, чем в других странах».⁹

Параллельно менеджмент навязывает деструктивную “культуру суеты”, где наёмных сотрудников убеждают мыслить как “спортсмены-олимпийцы”, а баланс работы и личной жизни объявляется уделом тех, кто якобы “ненавидит свою работу”. Капиталисты цинично сравнивают IT-пролетариев с независимыми фермерами прошлого, игнорируя тот факт, что фермер работал на себя, а современный кодер выжигает нервную систему ради монетизации ИИ для венчурных инвесторов. При этом мнимое “согласие” на переработки часто продиктовано не энтузиазмом, а скрытым принуждением: страхом перед увольнением, конкуренцией на рынке или зависимостью от рабочих виз. В этом заключается материальный базис их лояльности.

4. Товарный фетишизм и идеологическая безальтернативность: мы живём в эпоху, когда капитализм подаётся как единственно возможная естественная система. Более того, буржуазная культура выработала защитный механизм: капитал сам производит и продаёт антикапиталистический продукт (например, фильмы о злых корпорациях или об угнетённом состоянии наёмных рабочих). Капитализм сам выполняет за нас работу по удовлетворению нашего же недовольства, позволяя нам безопасно потребить протест в кинотеатре, чтобы на следующий день покорно вернуться к конвейеру или монитору.

5. Утрата идентичности и фантом “среднего класса”¹⁰: в США почти 90 % людей иллюзорно считают себя “средним классом”. Относительное уменьшение фабричного ядра привело к утрате рабочими видения себя как единственного передового производящего класса. Эта историческая фрустрация активно канализируется политиками-популистами, которые эксплуатируют идеологию “деиндустриализации” и предлагают пролетариату реакционные утопические решения по возвращению экономики в её архаичные, преодолённые капиталом формы.

6. Культурная и пространственная изоляция: повсеместное развитие третичных сфер привело к пространственному рассредоточению пролетариата. Если в конце XIX – начале XX века типичным было компактное проживание рабочих в своих районах вблизи заводов с коллективным досугом, то сегодня атомизация достигла беспрецедентного уровня.

7. Милитаризм и шовинизм: важнейшим фактором деморализации сегодня выступает курс капитализма на всеобщую империалистическую войну. Оказавшись в тупике перенакопления, США и другие империалистические державы открыто прибегают к милитаризму: от интервенции в Венесуэлу в январе 2026 года до бойни в Иране и Ливане, а также идущей уже пятый год войне на Украине.

Ни одна из капиталистических фракций (будь то “демократический” Запад или “авторитарный” Восток) не несёт в себе прогрессивного содержания. Идеология “национальной обороны” или “антифашизма” используется капиталом исключительно для того, чтобы загнать пролетариат в окопы братоубийственной войны. Эти конфликты – не случайные аномалии политического курса, а прямое следствие обострения борьбы за передел рынков между старыми гегемонами и новыми империалистическими центрами силы. Мировое столкновение хищников из-за контроля над сырьём и логистикой неизбежно.

Издержки войны перекладываются на рабочих через инфляцию, а для контроля над их сознанием разжигается национализм, натравливающий местных рабочих на мигрантов (о чём свидетельствуют ужесточившиеся рейды ICE в США, а в России – полиции и националистов из “Русской общины”).

Безальтернативность борьбы

Исходя из этого социологического среза, академические левые спешат диагностировать смерть революционного субъекта. Они видят лишь побеждённый, атомизированный класс и погружаются в то, что Марк Фишер назвал “рефлексивным бессилием” (reflexive impotence) – состоянием, когда мы осознаём абсурдность и несправедливость капитализма, но цинично считаем, что сделать ничего невозможно. Но марксизм – это не социология поражения, это руководство к действию. Наша главная задача – разорвать мнимую естественность нынешнего порядка и противопоставить капиталу подлинную революционную альтернативу.

Конкуренция за заказы в приложении, изоляция адъюнктов на кафедрах и ненависть к мигрантам – всё это атрибуты капиталистического “мира”. Но издержки самого капиталистического варварства выталкивают рабочих на путь прямого противостояния.

В 2026 году мы ясно видим этот потенциал. Экономические последствия империалистической бойни на Большом Среднем Востоке и взрывной рост инфляции спровоцировали в апреле колоссальную волну массовых забастовок в Индии. В огромных промышленных узлах вроде Ноиды десятки тысяч пролетариев автомобильной и электронной отрасли, к которым стихийно присоединились работники цифровизированного найма и ИТ, вышли на улицы, вступая в бои с полицией и требуя повышения зарплат на 35 %. Массовая стачка остаётся могущественным орудием нашего класса.

Вместе с тем борьба канадских муниципальных “синих воротничков” в Монреале доказывает другой важнейший тезис: главным внутренним врагом сопротивления сегодня являются официальные профсоюзы. В эпоху развитого империализма профсоюзы окончательно утратили свой первоначальный характер органов классовой защиты. Они структурно интегрировались в аппарат буржуазного государства, став институциональной полицией над рабочей силой. Интегрированные в государственную машину, они делают всё, чтобы локализовать конфликты, не допустить их перерастания во всеобщую политическую стачку и заставить рабочих покорно принять обнищание. Это контрреволюционная, бюрократическая сущность реформистских профсоюзов, готовых пойти на любой компромисс с капиталом ради спасения системы, блестяще высмеянная Бертольтом Брехтом в пьесе “Святая Иоанна скотобоен” (1929), где филантропия и легальные профсоюзы служат лишь ширмой для кровавых махинаций чикагских мясных монополий. Следовательно, организационная задача современности заключается в создании интернационалистических фабричных и платформенных комитетов, полностью независимых от официальной тред-юнионистской номенклатуры и буржуазного государства. Коммунистический авангард должен использовать сами цифровые сети, выстроенные капиталом для надзора, чтобы формировать горизонтальную координацию стачек (подобных тем, что в апреле прошли в Индии). Необходима спайка индустриального ядра пролетариата с массами гиг-работников, где последние выступают коммуникационной кровеносной системой протеста.

Те же самые условия жизни и работы, которые вне периодов борьбы приводят к разделению пролетариата на массу одиноких индивидуумов, в моменты наивысшего обострения толкают его к чудесам массовой солидарности. Этот исторический переход от покорной, атомизированной толпы к монолитному классу, осознающему свою силу, монументально был запечатлён в живописи Джузеппе Пеллицца да Вольпедо на картине “Четвёртое сословие” (1901) и в новаторском кинематографе Сергея Эйзенштейна (фильм “Стачка”, 1925), где рабочий класс предстаёт не как пассивная жертва для сострадания, а как неодолимая, коллективная сила истории. Пролетариату эпохи мировой коммунистической революции ещё предстоит стать коллективной силой истории, и тогда художники и поэты, разбуженные этой волной, отразят в своём творчестве вступление человечества в его подлинную историю.

Старый крот истории перепачкан кровью и потом, но он неумолимо роет свой тоннель к нашей свободе. Чтобы пробить толщу современного отчуждения, мы должны ясно осознавать объективную реальность: тектонические структурные сдвиги, пространственная деконцентрация производства, развитие третичного сектора и иллюзия владения “суррогатным капиталом” породили высочайший в истории уровень конкуренции внутри самого пролетариата. Буржуазная социология и системные “левые” спешат объявить наш класс навсегда побеждённым, раздробленным на миллионы одиноких индивидуумов, ведущих, по меткому выражению молодого Энгельса, повседневную капиталистическую “войну всех против всех”¹¹.

Наш ответ должен быть недвусмысленным. На фоне тотального кризиса капитализма рабочие не должны нести никаких жертв ради спасения “национальных экономик” воюющей буржуазии. Мы обязаны противопоставить сиюминутному социологическому взгляду подлинно марксистское, историческое видение. Мы должны смотреть на рабочий класс не только сквозь призму того, чем он является сейчас, но прежде всего видеть то, чем он исторически должен будет стать.

Мы обязаны переплавить навязанную конкуренцию в пролетарскую солидарность, отринуть профсоюзный реформизм, выдвигать лозунги революционного пораженчества и выковывать свой собственный, независимый коммунистический авангард. Как было заявлено в нашем “Манифесте”, это – первые и самые необходимые шаги к построению мировой коммунистической партии.

В этом мы должны решительно опереться на ленинскую критику “хвостизма”. Мы отвергаем наивную веру в то, что революционное сознание появится само по себе из чисто экономической, повседневной борьбы.

Эта партия должна стать не просто пассивным политическим компасом, вырастающим из действительного практического движения самого рабочего класса. Она не должна подменять собой класс, ей следует стать выражением рабочего класса, преодолевающего через первичные объединения свою внутреннюю дифференциацию. Партия должна быть дисциплинированным боевым авангардом класса, способным организовать его для захвата политической власти, слома буржуазной государственной машины и установления диктатуры пролетариата.

Капитализм не оставил нам иного выбора: империалистическое варварство либо мировая пролетарская коммунистическая революция. Мы не намерены уподобляться пессимистам, чьи взгляды прикованы лишь к временному торжеству капитала. Этот выход – единственный, и мы с революционной страстью продолжим сражение за бесклассовое общество вслед за поколениями предыдущих борцов.

Май 2026 г.

Footnotes

1. - См. статью “Политэкономия структурного кризиса и миф постиндустриализма”. ↩

2. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 657. ↩

3. - Там же. С. 770. ↩

4. - Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 42. С. 90–91. ↩

5. - Там же. С. 91. ↩

6. - Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 2. С. 265. ↩

7. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 515. ↩

8. - Духовная пустота, отчуждение и тотальная стандартизация низового сервисного сегмента пугающе точно переданы в романе Саяки Мураты “Человек-комбини”, где героиня буквально становится биологическим придатком к кассовому аппарату круглосуточного супермаркета, полностью теряя человеческую идентичность вне функции обслуживания. ↩

9. - Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма // ПСС. 5-е изд. Т. 42. С. 423–424. ↩

10. - Понятие “среднего класса” лишено всякого научного политэкономического содержания; оно искусственно конструируется буржуазной социологией преимущественно по уровню дохода и потребления, чтобы скрыть главное – отсутствие у этих пролетарских масс собственности на средства производства и их реальное пролетарское положение в производственном цикле. ↩

11. - Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 2. С. 311. ↩