Уроки поражения: объективные причины изоляции и контрреволюции - Часть II

Contents

• Часть II. перерождение партии
• Деклассирование пролетариата и фикция партийной жизни на местах
• Бюрократизация партии и кристаллизация класса буржуазии

Часть II. перерождение партии

Деклассирование пролетариата и фикция партийной жизни на местах

Как было показано ранее, разразившаяся социально-экономическая катастрофа нанесла прямой удар по классу-гегемону революции, ведя к его стремительному социальному распылению.

Изоляция коммунистического авангарда была абсолютной. На XIV Вятской губернской партийной конференции (1924 г.) констатировалось, что «в 80 волостях из 239 не было коммунистических ячеек»¹.

Ситуация усугублялась тем, что немногие промышленные рабочие, остававшиеся в провинции, были намертво связаны с деревней и не имели пролетарского классового сознания. Историк Юрий Тимкин приводит красноречивые факты: вятские пролетарии были в основном рабочими дореволюционных мануфактур, которые «в весенне-осеннее время… возвращались в свои крестьянские хозяйства, и предприятия временно прекращали работу». Это были «забитые, большей частью неграмотные и полуграмотные рабочие-полукрестьяне»². Ответственный инструктор ЦК партии Д. И. Шорохов в 1923 году отозвался о рабочих местных кожевенных заводов, что они «какая-то мешанина: не то рабочие, не то крестьяне». Осенью 1921 года в одном из районов Вятки из тысячи рабочих 99 % по своему статусу оставались крестьянами.

Патриархальная отсталость диктовала свои формы политической и общественной жизни. Уездные города губернии (Яранск, Уржум, Орлов) сохраняли облик, в котором, по словам Тимкина, «нет объективных условий для создания пролетарских организаций, пользовавшихся поддержкой большинства населения». Вятская губерния с её ничтожным показателем урбанизации (около 4 %) не обладала для этого социальной базой. Заведующий орготделом губкома Г. А. Кровицкий в 1923 году поражался мещанской атмосфере одного из уездных городов: «Орлов создаёт картину тихого старинного местечка патриархальной России… У одного приехала тёща и надо с ней побеседовать, у другого пекутся блины, а потому необходимо как можно скорее кончать собрание или же на него вообще не ходить»³.

В подобных условиях тотальная аграрность региона и деклассирование пролетариата делали саму дискуссию 1923 года о “внутрипартийной демократии” глубоко оторванной от реальности. Как отмечал историк В. Бакулин, здесь «ситуация выглядела ещё более плачевно, отнюдь не способствуя плодотворному обсуждению непростых теоретических проблем»⁴.

На практике “партийная жизнь” была фикцией. Секретарь райкома РКП(б) Солоницин откровенно признавал: «Почти в каждой ячейке всю работу несут два-три активных работника, а остальные […] в партийной работе не принимают участия»⁵, создавая безропотную “массовку” для голосования по указке. На одного коммуниста приходились тысячи жителей: если в промышленном Лысьвенском районе Уральской области на 3 тысячи рабочих было 140 партийцев, то в аграрном Уржумском уезде с населением 155 тысяч в РКП(б) состояло всего 200 человек.

Параллельно этому распылению на местах шёл катастрофический процесс – отмирание Советов как независимых органов классовой власти. Если в 1917 году Советы представляли собой живые, многопартийные органы прямой рабочей власти, то уже к концу Гражданской войны они превратились в технический придаток. Центр принятия решений окончательно сместился в партийные комитеты (парткомы), которые узурпировали функции государственного управления. Сращивание партии и государства лишило рабочий класс его главного политического инструмента для расширения сознательного творчества пролетарских масс.

Ситуация в Вятской губернии не была исключением. Архивные данные по Тамбовской губернии – эпицентру знаменитого крестьянского восстания – рисуют ту же картину абсолютной пролетарской слабости и мелкобуржуазного засилья. До Октябрьской революции там вообще не было большевистских традиций. Во время гражданской войны партийная организация росла искусственно, за счёт бюрократического набора: если в октябре 1919 года насчитывалось 3 954 коммуниста, то к лету 1920 года – 13 тысяч. Две трети из них составляли люди, наспех принятые в ходе массовых “партийных недель” и не имевшие политического опыта.

Качество этого “авангарда” было удручающим. В докладе (июнь 1920 г.) по Сампурскому району констатировалось: «Ячеек РКП(б) во всём районе 7. Всего членов состоит 90 человек, из коих активных работников максимум 10–11… 50 % товарищей неграмотны, а если и читают, то по складам, с трудом расписываются»⁶.

Не лучше была ситуация и на Юге России. В регионах вроде Донбасса, где рабочий класс был сконцентрирован в крупных центрах, классовый антагонизм принимал острую форму. Рост “ножниц цен” между селом и городом и стачечное движение рабочих – на Донбассе к 1923 году число забастовщиков выросло в 10 раз, достигнув 89,5 тыс. человек – стали объективными предпосылками для оппозиционных настроений. В то время как партийный аппарат рассуждал об “экспорте революции” в Германию, он одновременно обязывал коммунистов доносить в ОГПУ о любых проявлениях “антипартийных” групп.

Ленин прямо указывал, что «экономические корни бюрократизма» в России – это «раздробленность, распылённость мелкого производителя, его нищета, некультурность, бездорожье, неграмотность»⁷. Большевики оказались в ловушке: они пытались начать строить социализм руками коммунистов, которые были лишь каплей в крестьянском море. Отсюда и исходила идея Ленина о строительстве экономической базы социализма (то есть о развитии капитализма) чужими руками – руками тех самых буржуазных специалистов и частных собственников (то есть руками тех, кто, собственно, всегда и стоял у руля этого самого процесса развития капитализма). Частный капитал никуда не исчезал на протяжении всех прошедших после Октябрьской революции лет: через НЭП произошла лишь его легализация.

Бюрократизация партии и кристаллизация класса буржуазии

Физическое исчерпание и политическая деградация пролетарского авангарда на местах создали вакуум, который неизбежно заполнился новой силой – государственно-партийным аппаратом, действующим в интересах, радикально отличных от интересов рабочего класса. Одновременно менялся и социальный состав партии большевиков.

Партия из организации профессиональных революционеров стремительно превращалась в механизм, выполняющий объективные функции накопления капитала.

Вырождение кадрового состава

В конце жизни Ленин с горечью признавал, что госаппарат во многом был «заимствован у царизма и лишь чуть-чуть подмазан советским миром». Он прямо предупреждал, что этот аппарат насквозь «чужд» пролетариату и представляет собой «буржуазную и царскую мешанину». Ленин опасался, что в условиях разрухи и отсутствия поддержки мировой революции, «ничтожный процент» передовых рабочих будет буквально «тонуть в море шовинистической великорусской швали»⁸. В истинно русском человеке – подлеце и насильнике, который скрывался под маской “советского” чиновника – Ленин видел главную угрозу пролетарскому интернационализму.

Эту метаморфозу с нарастающим отвращением наблюдали старые партийцы и революционная молодёжь, чей классовый инстинкт безошибочно распознавал контрреволюционные процессы. Выпускник рабфака МГУ И. М. Павлов вспоминал: «видел, как после окончания Гражданской войны племя мелких чиновников ринулось к государственному пирогу, отталкивая от него подлинных представителей народа. Видел жестокую борьбу за власть и влияние безыдейных и порочных элементов в партийном и государственном аппаратах»⁹.

Студент Института внешкольного образования И. А. Юрьев предельно точно описал механизм перерождения партии: «мы, как “коммунистические низы”, имеем обязанности, но не имеем прав. Постоянное запугивание сверху, спекуляции словами “партидисциплина” и “Ленин сказал” превращают нашу партию в касту… Резолюция Петроградской организации представляет собой резолюцию чиновников, а не рядовых членов партии»¹⁰. Фетиш формальной дисциплины использовался для подавления пролетарской критики.

Важнейшим катализатором этого процесса стала глубокая милитаризация партийной культуры. За годы ожесточённой Гражданской войны партия переняла командно-административные методы управления армией: беспрекословное подчинение, приказы сверху вниз, жёсткую централизацию и расстрелы за невыполнение задач. Как подтверждают современные исторические исследования, эта “фронтовая” психология всецело перенеслась на гражданское строительство. Партийный аппарат отучился убеждать массы, окончательно привыкнув им приказывать. Практика назначения секретарей комитетов сверху (вместо их избрания низами) стала нормой, уничтожив механизм внутрипартийного демократического контроля.

В то же самое время госаппарат охотно вбирал в себя беспринципных карьеристов. Историк Н. И. Карпов (вступивший в партию в 1917 году) свидетельствовал на допросе в Контрольной комиссии, что уже в 1923 году «заметил некоторый холодок, создаётся какая-то прослойка, которая начинает отходить от массовой боевой работы, появляется некоторый карьеризм». Особую ненависть старых большевиков вызывали политические перебежчики из враждебных партий, которые ради карьеры «с пеной у рта»¹¹ отстаивали генеральную линию ЦК. Пытаясь бороться с этим разложением и преодолеть отрыв партии от пролетариата, Карпов отказался от высоких административных постов и добровольно ушёл работать в низовую ячейку завода “Красный Путиловец”. Но таких, как он, были единицы.

Идейные большевики прекрасно осознавали это катастрофическое перерождение. На собрании в Советском уезде Вятской губернии в конце 1923 года большевик С. Черепанов открыто бросил в лицо аппарату: «Все коммунисты-рабочие занимают ответственные административные посты и само их вступление в РКП можно объяснить желанием получить видную должность». И сделал вывод: «Поэтому нужно было отказаться от назначенства»¹².

На фоне взрывного роста чиновничества подлинно пролетарское ядро партии большевиков таяло на глазах. Начиная с момента укрепления власти большевиков партийные ряды начали стремительно шириться, и это движение явно не отражало рост коммунистического сознания пролетарских масс. Если ко времени свержения самодержавия (в феврале 1917 года) численность большевиков составляла всего 23,6 тысячи человек, то к апрелю 1920 года она выросла до 612 тысяч, а к началу 1928 года в партии состояло уже почти 1,4 млн человек.

Что двигало этими массами новых “коммунистов”? Историки, опираясь на архивы, констатируют суровую материальную реальность: «Обеспечение жильём, усиленные продуктовые пайки, первоочередное снабжение промышленными товарами и, самое главное, кратчайший путь во властные структуры и на руководящие должности в государственных и общественных институциях являлись привлекательными стимулами для широкого круга самых разных людей – от авантюристов и карьеристов до вульгарных материалистов»¹³. Партийный билет для многих превратился в вексель на получение доли прибавочной стоимости.

На низовом уровне процесс кристаллизации социального слоя, персонифицирующего капитал, выглядел крайне уродливо. Лишённый опоры на сознательный индустриальный пролетариат, аппарат втягивал в себя деклассированные элементы и откровенных оппортунистов. В докладе Орловского укома (1920 г.) прямо говорилось: «Члены волячеек, вступившие в 1919 и 1920 гг., не имеют абсолютно никакой подготовки, не знают программы РКП, не имеют ни малейшего понятия о коммунизме вообще»¹⁴.

На партконференции в Малмыжском уезде (1919 г.) делегат открыто признавал, что после объявления мобилизации на фронт ячейка разбежалась: «Многие состояли членами ячейки только для того, чтобы получить шубу да валенки…»¹⁵.

Нередко низовые партийцы превращались в обычных бандитов. Так, Токтай-Белякская волостная ячейка была распущена, а на её членов заведены дела «за разные уголовные преступления: кражи, насилия, убийства с целью грабежа»¹⁶. В Вятской губернии доклады фиксировали, что «много ответственных работников замечено в пьянстве, спекуляции и самоснабжении».

Политическая работа в волостях полностью остановилась: «На партийных собраниях, проводимых 1–2 раза в месяц, обсуждаются исключительно материальные вопросы»¹⁷. Документация партийных органов превратилась в фикцию. Партийные руководители жаловались, что доклады с мест являются «сплошными предположениями, не выражающими проделанной работы»¹⁸. Многие ячейки состояли из “мёртвых душ”: в Малмыжском уезде и в одном из районов Вятки таковыми была половина.

Бюрократическая гниль вела к бесконечным аппаратным склокам и сведению личных счётов. Достаточно вспомнить случай в Слободском уезде, где местный партиец И. Деришев “вычистил из партии” друзей уполномоченного по лесозаготовкам К. Дубова. Но стоило Дубову стать главой укома, как он тут же отомстил, добившись исключения самого Деришева. В результате, в течение 1922–1924 годов целые уездные организации (Нолинская, Омутнинская, Орловская и др.) подверглись «полному разложению»¹⁹ и были официально распущены.

Полную картину моральной деградации низовых партийных ячеек дают материалы из Владимирской губернии. В официальных отчётах губкома причинами исключения из партии значились не идейные разногласия, а чистая уголовщина и бытовое разложение: «кража, взятка, дезертирство, религиозные убеждения, неподчинение партдисциплине, злоупотребления по должности, шкурничество, непосещение собраний, избиение отца и т.д.»²⁰.

Политическое невежество этой партийной массы носило поистине карикатурный характер. В ходе проверок выяснялось, что «некоторые коммунисты считали Зубатова революционером, Свердлова – преподавателем Свердловских курсов, а Халтурина – заведующим Коминтерном. Не все знали, когда произошли февральская и октябрьская революции, а один из членов партии насчитал пять Интернационалов»²¹.

Консолидация власти госаппарата

Стремясь навести порядок среди этой полууголовной и безграмотной вольницы, верхушка партии окончательно перешла к методам бюрократического диктата, отменив последние остатки выборности и пролетарской демократии.

Симптомы этого катастрофического тупика Ленин констатировал ещё на VIII съезде партии в марте 1919 года. Резко контрастируя со своим прежним оптимизмом, он признал:

«Царистские бюрократы стали переходить в советские учреждения и проводить бюрократизм, перекрашиваться в коммунистов и для большей успешности карьеры доставать членские билеты РКП. Таким образом, их прогнали в двери, они влезают в окно. Тут больше всего сказывается недостаток культурных сил. Этих бюрократов можно было бы раскассировать, но нельзя их сразу перевоспитать. Здесь перед нами выступают прежде всего задачи организационные, культурные и воспитательные.

Бороться с бюрократизмом до конца, до полной победы над ним можно лишь тогда, когда всё население будет участвовать в управлении. В буржуазных республиках это было не только невозможно: этому мешал самый закон. Самые лучшие буржуазные республики, как бы демократичны они ни были, имеют тысячи законодательных помех, которые препятствуют участию трудящихся в управлении. Мы сделали то, что этих помех у нас не осталось, но до сих пор мы не достигли того, чтобы трудящиеся массы могли участвовать в управлении, – кроме закона, есть ещё культурный уровень, который никакому закону не подчинишь. Этот низкий культурный уровень делает то, что Советы, будучи по своей программе органами управления через трудящихся, на самом деле являются органами управления для трудящихся через передовой слой пролетариата, но не через трудящиеся массы.

Здесь перед нами задача, которую нельзя решить иначе, как длительным воспитанием. Сейчас эта задача для нас непомерно трудна, потому что, как мне не раз случалось указывать, слой рабочих, который управляет, непомерно, невероятно тонок. Мы должны получить подмогу»²².

В 1922 году Ленин был вынужден признать: «Нет сомнения, что наша партия теперь по большинству своего состава недостаточно пролетарская». Со времени войны на заводы хлынули элементы, стремившиеся уклониться от фронта, а после Октября возник гигантский «соблазн» вступления в партию власти. Ленин с тревогой отмечал, что «публика»²³, далёкая от пролетарской психологии, стремится в партию ради карьеры. Он констатировал, что пролетарская политика партии в тот момент определялась не её реальным составом, а «громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией»²⁴. Ленин прямо предупреждал: достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет гвардии будет подорван, а решение будет зависеть от чуждых элементов, наводнивших аппарат.

27 июля 1921 года было опубликовано обращение ЦК РКП(б) “Об очистке партии”, требовавшее достижения такого уровня единства, «чтобы наша партия более, чем когда бы то ни было, была вылита из одного куска»²⁵. К началу 1921 года общая численность РКП(б) достигла 700 тысяч человек, в ходе объявленной чистки из партии было исключено около 24 % состава (более 150 тысяч человек). Абсолютное большинство из них изгонялось в то время не за идейные уклоны, а за пассивность, шкурничество, карьеризм, взяточничество и злоупотребление служебным положением.

Осознавая угрозу, Ленин в конце жизни требовал ужесточить требования к кандидатам, увеличить кандидатский стаж, а также настаивал на необходимости фактической чистки, то есть уменьшения состава партии, дабы избавить её от тех, кто «совсем не является коммунистами»²⁶. Но эти меры запоздали: уже тогда аппарат был «вылит из одного куска» не в смысле революционной чистоты, а в смысле бюрократической монолитности, которая требовалась для подавления любого несогласия.

Эта пресловутая “монолитность” всё чаще достигалась не идейным воспитанием, а жесточайшим административным диктатом. Сотрудник Секретариата ЦК А. П. Балашов признавал: в 1922–1923 годах центр был вынужден управлять посредством сухих приказов, «поскольку обращался к людям в большинстве своём малограмотным, зачастую толком и не понимавшим, о чём речь идёт в этих постановлениях – и, следовательно, нуждавшихся в конкретных разъяснениях и указаниях»²⁷.

Необразованная, политически слепая и жаждущая привилегий масса стала тем прочным фундаментом, на который опёрся формирующийся аппарат сталинского ЦК. Помимо маргинальных городских элементов, мощной социальной опорой сталинизма стала сельская молодёжь. По переписи 1926 года 67 % крестьян были моложе 30 лет, составляя значительную часть населения страны. Для них грядущие процессы “коллективизации” и индустриализации оказались гигантским социальным трамплином, позволявшим вырваться из патриархальной нищеты.

Одновременно выходцами из деревни размывался пролетарский состав партии. “Ленинский призыв” 1924 года и последующие массовые наборы привели к тому, что к началу 1927 года 61,8 % членов партии вступили в неё не ранее 1922 года – то есть уже в условиях НЭПа.

В дальнейшем утвердившаяся контрреволюция почти полностью уничтожила революционное руководство, очевидно, представлявшее для неё наибольшую опасность. Масштабы расстрелов членов революционного ЦК – высшего руководящего органа партии – общеизвестны, и здесь мы не будем на этом останавливаться, но какова была ситуация с более широким руководящим слоем партии? По состоянию на март 1939 года, то есть после проведения Сталиным опустошительного Большого террора, доля секретарей обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий, вступивших в партию до 1917 года (включительно), в общей численности партийцев составляла ничтожные 3 %, тогда как даже в феврале 1937 года – 38,6 %.

Уже один этот факт говорит о буржуазной классовой природе сталинизма гораздо красноречивее, чем любые абстрактные политэкономические выкладки: подобное совершенно необъяснимо в рамках тезиса о том, что сталинское руководство “проводило революционную линию” и “строило социализм”, как пытаются представить это самые узколобые сталинисты, или в более слабой форме – о том, что речь шла о борьбе внутри “революционной, марксистской тенденции”, как говорят те, кто не считают себя сталинистами, но по факту являются ими.

Напротив, для победившей контрреволюции, представляющей интересы буржуазии, антагонистичные интересам рабочего класса, эта целенаправленная политика по тотальному искоренению подготовленных, закалённых в боях и прошедших проверку историей революционеров вполне типична и объяснима.

Опираясь на послушную, зависимую от пайков и должностей массу, госаппарат последовательно раздавил все очаги пролетарского сопротивления. Как отмечает профессор А. Баранов, «малограмотность большинства коммунистов»²⁸ использовалась для управления общественным мнением, легко нейтрализуя влияние оппозиционеров среди интеллигенции и старых партийцев. Когда участники партийных собраний в ряде городов осудили линию ЦК, аппарат ответил на это не дискуссией, а репрессивной консолидацией.

Чтобы обезопасить систему от критики старых, идейных партийцев, сталинский аппарат запустил машину “чисток”. Весной 1924 года была проведена проверка так называемых “непроизводственных ячеек” (вузовских и советских) – именно там концентрировалась оппозиционно настроенная интеллигенция, поддерживавшая левую оппозицию. Е. Преображенский прямо писал в ЦКК: «чистка непроизводственных ячеек была намечена после внутрипартийной дискуссии конца 1923 г. и охватила города, в которых было принято больше всего оппозиционных резолюций»²⁹. Символическим итогом стала статистика партийных съездов: если в 1922 году делегаты с дореволюционным стажем составляли 49,6 % съезда, то уже к 1927 году (когда исключали Левую оппозицию) их доля упала до 38,5 %.

Таким образом, непреодолимые объективные условия, нищета и социальная отсталость привели к кристаллизации капиталистического аппарата управления, окончательно подчинившего себе пролетарские массы.

Июнь 2026 г.

Footnotes

1. - Вятская правда. 1924. 18 мая. ↩

2. - Тимкин Ю. Первая генеральная чистка РКП(б) 1921 г.: институциональное и человеческое измерение (по архивным материалам Вятской губернии) // Новейшая история России. 2022. Т. 12, № 1. С. 112. ↩

3. - Там же. С. 113. ↩

4. - Бакулин В. «Аппарат разладился и разлагается»: ход и итоги борьбы левой оппозиции за внутрипартийную демократию в Вятской губернии (осень 1923 – весна 1924 годов) // Новый исторический вестник. 2017. С. 99. ↩

5. - Там же. С. 107. ↩

6. - Муравьёва И. Фонды волостных комитетов ВКП(б) как источник по истории Тамбовского крестьянского восстания 1920-1921 годов // Грамота. 2017. № 6 (80). Ч. 2. С. 76. ↩

7. - Ленин В. И. О продовольственном налоге (значение новой политики и её условия) // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 43. С. 230. ↩

8. - Ленин В. И. К вопросу о национальностях или об “автономизации” // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 45. С. 357. ↩

9. - Баринов Д. Путь в оппозицию: причины студенческого протеста в Ленинграде 1920-х гг. // Вестник Самарского университета. 2022. Т. 28. № 3. С. 55. ↩

10. - Там же. С 54. ↩

11. - Там же. С. 55. ↩

12. - Тимкин Ю. Запах фракционности: левая оппозиция в Вятской губернской организации РКП(б) в 1923–1924 гг. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2021. Т. 20. № 1. С. 111. ↩

13. - Морозова Т., Шишкин В. Коммунистическая партия большевиков как советский социальный лифт в условиях новой экономической политики // Новейшая история России. 2020. Т. 10. № 4. С. 906. ↩

14. - Тимкин Ю. “Хождение крестьянина в компартию и обратно”: волостные крестьянские организации РКП(б) в 1918–1920 годах (по архивным материалам Вятской губернии) // Крестьяноведение. 2022. Т. 7. № 2. С. 56. ↩

15. - Там же. С. 58–59. ↩

16. - Там же. С. 58. ↩

17. - Тимкин Ю. Первая генеральная чистка РКП(б) 1921 г.: институциональное и человеческое измерение (по архивным материалам Вятской губернии) // Новейшая история России. 2022. Т. 12. № 1. С. 115. ↩

18. - Там же. С. 118. ↩

19. - Там же. С. 121. ↩

20. - Назаров О. Организационно-кадровая деятельность Секретариата ЦК РКП(б) в период между X и XI съездами РКП(б) // Сервис в России и за рубежом. 2012. С. 145. ↩

21. - Там же. С. 146. ↩

22. - Ленин В. И. VIII съезд РКП (б) 18–23 марта 1919 г. Доклад о партийной программе 19 марта // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 38. С. 170. ↩

23. - Ленин В. И. Об условиях приёма новых членов в партию // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 45. С. 19. ↩

24. - Там же. С. 20. ↩

25. - Назаров О. Организационно-кадровая деятельность Секретариата ЦК РКП(б) в период между X и XI съездами РКП(б) // Сервис в России и за рубежом. 2012. С. 148. ↩

26. - Ленин В. И. Об условиях приёма новых членов в партию // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 45. С. 20. ↩

27. - Назаров О. Организационно-кадровая деятельность Секретариата ЦК РКП(б) в период между X и XI съездами РКП(б) // Сервис в России и за рубежом. 2012. С. 149. ↩

28. - Баранов А. “Троцкистская” оппозиция в контексте консолидации партийно-государственной элиты на Юге России (1923–1924 гг.) // Гуманитарные и юридические исследования. 2019. С. 38. ↩

29. - Морозова Т. И., Шишкин В. И. “Политику внутри партии… я считаю началом растрачивания ленинского наследства”. Переписка Е. М. Ярославского и Е. А. Преображенского о чистке непроизводственных ячеек РКП(б) (конец марта – начало апреля 1924 г.) // Исторический архив. 2016. № 5. С. 101. ↩