Уроки поражения: объективные причины изоляции и контрреволюции

Contents

• Часть I. Социально-экономический коллапс
• Теоретические и исторические предпосылки отступления
• Социально-экономическая катастрофа и мелкобуржуазное окружение

Часть I. Социально-экономический коллапс

Теоретические и исторические предпосылки отступления.

Отказываясь признавать объективные предпосылки Октября, буржуазная историография низводит исторический процесс к серии случайностей или заговоров. Но субъективные действия людей имеют свою объективную логику. Россия после Февральской революции 1917 года оказалась в тупике: ресурсы империи были исчерпаны, армия разлагалась, а либеральное Временное правительство было неспособно развязать узел противоречий – прежде всего земельного вопроса и вопроса о выходе из империалистической войны. Взятие власти большевиками было неизбежно именно потому, что все остальные политические силы – от кадетов до меньшевиков – предлагали пролетарским и крестьянским массам гибель в окопах.

Объективные условия для окончательной победы пролетариата тогда ещё не созрели – и не только в изолированной крестьянской России, но и в мировом масштабе. Если бы это было не так, то мы бы сегодня писали совершенно другую историю и жили бы в мире, свободном от цепей капиталистической эксплуатации и катастроф империалистических войн.

Пытаясь извлечь уроки из этого поражения, революционный марксизм должен чётко осознавать двойственный характер Октября. С одной стороны, русская революция была пролетарской, поскольку рабочий класс взял на себя руководство восстанием и создал свои органы власти. С другой – её первоначальные задачи оставались сугубо буржуазными: уничтожение пережитков феодализма, распределение земли, развитие крупной промышленности и интеграция национального рынка. В условиях изоляции от передовой западной промышленности экономический базис неминуемо должен был диктовать свои условия политической надстройке, всё более превращая пролетарскую диктатуру в администратора развития капитализма.

Но это отнюдь не значит, что за революцию не надо было бороться. Это вообще не вопрос субъективного выбора.

Как признавал Л. Троцкий:

«Люди не совершают революцию охотно, как и войну. Разница, однако, та, что в войне решающую роль играет принуждение; в революции же принуждения нет, если не считать принуждения обстоятельств. Революция происходит тогда, когда не остаётся другого пути».¹

Именно принудительная сила бедственных обстоятельств, а не поступательный прогресс, побуждает к революции. К восстанию пролетарские массы толкнула полная безвыходность положения. Октябрь стал не плавным движением локомотива истории по заранее проложенным рельсам созревших производительных сил, а грандиозным катаклизмом, в условиях которого пролетариат попытался разорвать цепи товарного производства, когда объективных предпосылок для этого в России, оставшейся без социалистической помощи Запада, ещё не было. В этом и заключалась главная трагедия: большевики оказались заложниками экономической неразвитости России.

Ключевые события 1921 года в России – переход к НЭПу и запрет внутрипартийной борьбы на X съезде РКП(б) – совпали с крахом революционной волны в Европе. НЭП был вынужденным стратегическим отступлением, попыткой поставить капитализм под контроль пролетарского государства, но спад революционного движения в Западной Европе сделал 1921 год рубежом на пути к поражению как русской, так и мировой революции.

Сегодня легко обвинять в этом трагическом исходе самих большевиков, списывая контрреволюцию на их теоретические ошибки, организационные принципы или злую волю. Но такого поверхностного подхода явно недостаточно для подлинного понимания сути проблемы. Наша задача – извлечение жестоких материалистических уроков из этой героической и величайшей в мировой истории попытки пролетарского штурма неба.

История внутрипартийной борьбы в СССР 1920–1930-х годов – это не хроника столкновения личных амбиций или абстрактных идей, как её пытаются представить буржуазные историки. Это летопись трагического, отчаянного сопротивления пролетарского авангарда контрреволюционному процессу, а значит, выражение борьбы классов и их фракций в России и в мире.

Как показано в статье “Иллюзия социализма и реальность капитала в СССР”, опубликованной в этом же номере, юридическая “отмена” частной собственности не означает уничтожения капитала как общественного отношения. Именно понимание этого факта требует от нас внимательного изучения той суровой материальной реальности, которая сделала социалистические преобразования невозможными.

Социально-экономическая катастрофа и мелкобуржуазное окружение

Противоречия базиса и надстройки разворачивались не в абстрактном вакууме, а на фоне беспрецедентного коллапса всей страны.

Для понимания того, почему государственный аппарат смог оторваться от пролетариата и узурпировать власть, марксизм требует взглянуть на объективные материальные условия России после Октября. Диктатура пролетариата оказалась запертой не только в кольце мировой капиталистической блокады, но и потоплена внутри гигантского океана мелкобуржуазной крестьянской стихии.

Разруха, голод и архаизация городов

В мировой истории катастрофический разрыв сложных экономических связей между городом и деревней неизменно приводил к глубочайшей социально-экономической архаизации и дезурбанизации. Подобные процессы разворачивались в эпоху коллапса бронзового века, когда разрушение средиземноморских торговых маршрутов стирало с лица земли целые государства. Это же происходило при падении Западной Римской империи: крах централизованной логистики превратил некогда миллионный Рим в провинциальное захолустье, вынудив городской плебс массово бежать в сельскую местность под покровительство крупных землевладельцев ради физического выживания. Аналогичный регресс, сопровождавшийся запустением городов, остановкой мануфактур и переходом к примитивному земледелию, пережила Германия в горниле Тридцатилетней войны. Во всех этих случаях распад систем снабжения отбрасывал человечество на столетия назад, к более примитивным формам выживания.

Однако процессы, охватившие Россию после Октября 1917 года, носили абсолютно беспрецедентный характер. В прежние исторические эпохи системный коллапс означал стихийный откат в рамках докапиталистических производственных отношений. В России же чудовищная архаизация и индустриальный паралич поразили общество, уже интегрированное в глобальный капиталистический рынок и обладавшее узлами крупной современной промышленности.

Но главное историческое отличие заключалось в политическом факторе: впервые в истории человечества физическое разрушение материального базиса совпало с попыткой сознательного революционного авангарда выстроить более высокое, бесклассовое общество. Возникло трагическое диалектическое противоречие. Диктатура пролетариата оказалась вынуждена осуществлять переход к социализму в условиях, когда сама городская индустриальная цивилизация, являющаяся единственно возможным фундаментом этого перехода, буквально рассыпалась в прах, а сам рабочий класс растворялся в мелкобуржуазной крестьянской стихии.

Масштабы этого распада не имели аналогов в Новейшей истории. Как отмечает британский историк Эдвард Эктон, в период после Октября страна пережила экономический коллапс масштабов средневековой “чёрной смерти”. За первые шесть месяцев после вооружённого восстания столица потеряла не менее миллиона жителей: рабочие массово бежали из города в поисках хлеба.

Урожай 1917 года оказался самым скудным за столетие, и зимой 1917–1918 годов большинство регионов России получало лишь 12–13 % от нормального снабжения зерном. К февралю 1918 года дневной паёк рабочего в Москве составлял мизерные 306 калорий – менее 10 % от необходимой нормы. В Петрограде к концу января 1918 года паёк был урезан до 150 граммов хлеба, а к концу февраля – до 50 граммов. Под двойной угрозой немецкого наступления и голода к апрелю город покинуло 40 % рабочего класса, а из тех, кто остался, 60 % оказались безработными.

Даже тем пролетариям, у которых была работа, приходилось тратить всё свободное время на поиски еды. Деморализация усугублялась массовыми прогулами. С началом гражданской войны ситуация стала катастрофической.

В масштабах всей Советской России объём валовой промышленной продукции в 1920 году составил лишь 13,9 % от уровня довоенного 1913 года, а производство предметов потребления рухнуло до 12,3 %. Промышленность страны сжалась более чем в семь раз. Деградация экономики сопровождалась массовым исходом населения из городов: только в Центральной России и Поволжье сотни тысяч человек спасались бегством в деревню, превращая некогда кипящие индустриальные центры в пустеющие призраки.

К 1920 году население Петрограда, составлявшее до войны почти 2 миллиона человек, сократилось до трети от этого числа; Москва также потеряла треть своего населения. Провинциальные города, сильнее связанные с аграрным хозяйством и локальными рынками, пострадали меньше: там было легче найти источники продовольствия. Крупные города задыхались: к 1920 году туда поступало лишь 10–20 % от объёмов продовольствия 1913 года.

36-летний офицер Жак Садуль в сентябре 1917 года был назначен атташе при французской военной миссии в Петрограде. Охваченный пламенем революции город привёл его в ряды РСДРП(б). Именно поэтому его наблюдения имеют ещё большую ценность. 25 апреля 1918 года в письме Альберу Тома он рассказывает о рабочих пригородах столицы:

«[…] ужасающая нищета. Эпидемии: тиф, оспа, детские заболевания. Массовая детская смертность. Дети на улицах обессилевшие, истощённые, жалкие. В рабочих кварталах нередко встретишь несчастных мам, бледных, худых, скорбно несущих в маленьком, как колыбель, сосновом гробике неподвижное тельце, которому самая малость хлеба или молока спасли бы жизнь».²

Болезни уносили больше жизней, чем боевые действия. Кривая смертности поражает: до 1918 года этот показатель в Петрограде был близок к довоенному уровню (22 на тысячу); в 1918-м он удвоился, а в 1919-м вырос ещё почти в два раза, достигнув 80 на тысячу (главным образом из-за тифа). Ожидаемая продолжительность жизни в стране рухнула до беспрецедентных 19,5 лет для мужчин и 21,5 года для женщин. На фоне этого сокращалась и петроградская организация большевиков – та самая, которая составляла ударный отряд Октябрьской революции: из 43 тысяч членов, числившихся в октябре 1917 года, к июню 1918 года осталось только 13 472 человек.

Большевики оказались перед лицом действительного, жизненного противоречия: чтобы победить капитализм и «отстоять власть эксплуатируемых»³, нужно было как минимум восстановить капиталистическое производство, а вместе с ним и эксплуатацию. Без этого все попытки заложить основы для социалистической экономики рисковали остаться лишь «суммой декретов»⁴. Ставка была сделана на то, чтобы поднять производительность труда, но для этого требовалось повысить технологический уровень, что в условиях войны и изоляции было практически невозможно. Кроме того, передовые рабочие оказались на фронте, а не у станков, что ослабляло аппарат управления экономикой и физически истощало кадровый пролетариат.

Трагизм ситуации ярко проявился в 1918 году на примере Бакинской коммуны. Отрезанное от продовольственных баз России, правительство С. Шаумяна не решилось послать продотряды в азербайджанскую деревню из страха спровоцировать крестьянские восстания в тылу. Это обрекло рабочих Баку на жесточайший голод и вынудило большевиков пойти на блок с армянскими националистами (партией “Дашнакцутюн”) против наступающих турецких войск. Этот вынужденный компромисс привёл к тому, что подавление контрреволюции приобрело, по признанию самого Шаумяна, характер национальной резни между армянами и тюрками. Голод, этнические чистки и изоляция подорвали классовую базу Советов, позволив правым социалистам свергнуть большевиков и сдать город британским империалистам. Баку стал кровавым уроком того, как объективная материальная нужда ломает пролетарскую линию.

Аграрный тупик и крестьянские восстания

Разруха гражданской войны и продразвёрстка привели к колоссальной поляризации сельского населения. Ни о каком добровольном переходе к коллективному труду не могло быть и речи. Например, в Вятской губернии к 1925 году на 4,2 млн десятин⁵ общинной земли губернская комиссия смогла найти лишь 11 живых коммун и 39 артелей.

Мелкий собственник органически ненавидел коммунизм. В докладе Яранской ЧК (май 1919 г.) констатировалось: «На партию коммунистов крестьяне смотрят как на что-то большое и опасное»⁶. Коммуниста «надо сторониться… В глазах крестьянства он не авторитетен, это человек, забывший бога».⁷ В Кадамской волости отношение к Советам было откровенно враждебным из-за поведения самих представителей власти: «грубое обращение с населением, “стрельба по гражданам из ружей”, произвольные конфискации»⁸.

Архивные данные по типично аграрным губерниям обнажают ту чудовищную отсталость, с которой столкнулся пролетарский авангард. В Вятской губернии, например, к началу 1920-х годов деревня оставалась в плену вековых пережитков. Главную роль здесь играла архаичная община. По данным переписи 1916 года, безлошадные и однолошадные крестьяне составляли 76,7 %, а домохозяйств без посевов и с посевами до 10 десятин насчитывалось 80,6 %.

Крестьянство, получив землю, стремилось лишь к одному – стать независимыми товаропроизводителями. Любые попытки социализации наталкивались на глухую стену. Инструктор-организатор Георгий Ильичёв докладывал из вятской деревни, что крестьяне внимательно слушают рассказы о коммунизме, «на всё соглашаются», но, когда речь заходит об отмене частной собственности, решительно протестуют. Они частную собственность «отстаивают, хотя ничего не имеют…»⁹. Горизонт крестьянской мечты выразил председатель Яранского укома А. Яранцев: «Главный идеал крестьянина – хозяйство, дающее возможность жить и независимо чувствовать себя…»¹⁰.

Социальный взрыв в деревне провоцировался не только продразвёрсткой, но и попытками государства искусственно расколоть общину через Комитеты бедноты (комбеды), созданные в июне 1918 года. Подавляющее большинство крестьян воспринимало их просто как враждебное вмешательство государства извне. Часто они состояли из военных, пришлых людей или партийцев. В Тамбовской губернии треть членов комбедов вообще никогда не занималась сельским хозяйством. Крестьянство отчаянно сопротивлялось. Только в течение 1918 года было убито 7 309 членов продотрядов, а ЧК насчитала более 100 крестьянских восстаний до конца года.

Как показывают события на национальных окраинах, социальный инстинкт крестьянства неизменно брал верх над проектами национального строительства крупной буржуазии, но лишь до тех пор, пока речь шла о захвате земли и защите своего мелкого хозяйства. На Украине крах буржуазно-националистической Центральной рады в начале 1918 года был предопределён её промедлением в земельном вопросе: крестьянство массово переходило на сторону большевиков, предлагавших радикальную аграрную реформу. Однако, как только советская власть попыталась изъять хлеб методами военного коммунизма, это вызвало колоссальную повстанческую волну 1919 года, дезорганизовавшую тылы. Мелкий собственник сопротивлялся пролетарской диктатуре с одинаковой силой, вне зависимости от того, на каком языке к нему обращались продотряды.

Враждебный многомиллионный океан мелких собственников диктовал свои условия изолированной пролетарской власти. Из этой же самой среды, разлагающейся под давлением экономического кризиса, государственная машина черпала свои низовые кадры.

Государственный аппарат, проводя политику продовольственной диктатуры, безжалостно давил мелкобуржуазную стихию. При этом само изъятие аграрной продукции сопровождалось тотальным разложением самих структур власти. В Тамбовской губернии многие местные коммунисты голодали наравне с крестьянами и осуждали продразвёрстку, зачастую бросая партийную работу ради элементарного пропитания семей. В то же время формирующаяся номенклатура отрывалась от масс. Как отмечают историки, «часть партийного руководства встала на путь злоупотреблений, открытого воровства, что в условиях “прозрачности” сельского бытия не могло остаться незамеченным и не вызвать озлобленности у рядовых крестьян»¹¹. Именно этот открытый произвол и грабёж со стороны “пролетарской власти” стал одним из детонаторов Антоновщины – гигантского крестьянского бунта, потопленного в крови с помощью регулярной армии. В конце 1920 – начале 1921 года вооружённые восстания охватили Западную Сибирь, Тамбовскую, Воронежскую губернии, Среднее Поволжье, Дон, Кубань, Украину, Среднюю Азию. К весне 1921 года они полыхали практически по всей стране. Общая численность жертв в этих повстанческих войнах исчислялась сотнями тысяч.

В общероссийском масштабе конфликт города и деревни приобрёл тотальный характер. К 1921–1922 годам число так называемых “иждивенцев” – армии, чиновников и различных слоёв городского населения, обеспечиваемых государством за счёт изъятия хлеба у деревни, – достигло фантастической цифры в 35 миллионов человек, ложась непомерным грузом на сельское хозяйство.

Всё более взрывоопасной становилась ситуация и в городах. Не хватало продовольствия, многие заводы и фабрики закрывались из-за нехватки топлива и сырья, рабочие оказывались на улице.

Особенно тяжёлое положение в начале 1921 года сложилось в крупных промышленных центрах, прежде всего в Москве и Петрограде. Были сокращены нормы выдачи хлеба, отменены некоторые продовольственные пайки, возникла угроза голода. Обострился топливный кризис. 11 февраля 1921 года было объявлено о закрытии до 1 марта 93 петроградских предприятий. Среди них такие гиганты, как Путиловский, Сестрорецкий, “Треугольник” и другие.

Уже в ноябре 1920 года, подводя итоги трёх лет революции, Ленин вынужден был открыто признать:

«Мы тогда знали, что наша победа будет прочной победой только тогда, когда наше дело победит весь мир, потому что мы и начали наше дело исключительно в расчёте на мировую революцию».¹²

Но спад революционной волны в Европе поставил большевиков в патовую ситуацию. Они получили в наследство от капитализма «не только разрушенную культуру, не только разрушенные заводы, не только отчаявшуюся интеллигенцию», но и «разрозненную, тёмную массу, одиночек-хозяев, […] неумение, непривычку к общей солидарной работе, непонимание того, что нужно поставить крест над прошлым»¹³.

Именно это культурное и экономическое убожество изолированной, разорённой страны заложило фундамент грядущей трагедии. На фоне тотального разрушения материального базиса неизбежно должен был начаться процесс политического отступления.

Июнь 2026 г.

Footnotes

1. - Троцкий Л. Д. История русской революции: В 2 т. Т. 2: Октябрьская революция. Ч. 2. М.: ТЕРРА; Республика, 1997. С. 152. ↩

2. - Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990. С. 249–250. ↩

3. - Ленин В. И. Московская губернская конференция РКП(б) 20–22 ноября 1920 г. Наше внешнее и внутреннее положение и задачи партии. Речь 21 ноября // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 42. С. 27. ↩

4. - Там же. С. 30. ↩

5. - 1 десятина = 1,09 га. ↩

6. - Тимкин Ю. “Хождение крестьянина в компартию и обратно”: волостные крестьянские организации РКП(б) в 1918–1920 годах (по архивным материалам Вятской губернии) // Крестьяноведение. 2022. Т. 7. № 2. С. 52. ↩

7. - Там же. С. 52–53. ↩

8. - Там же. С. 57–58. ↩

9. - Там же. С. 56. ↩

10. - Там же. С. 53. ↩

11. - Муравьёва И. Фонды волостных комитетов ВКП(б) как источник по истории Тамбовского крестьянского восстания 1920–1921 годов // Грамота. 2017. № 6 (80). Ч. 2. С. 76. ↩

12. - Ленин В. И. Речь на торжественном заседания пленума московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, МК РКП(б) и МГСПС, посвящённом 3-ей годовщине Октябрьской революции, 6 ноября 1920 г. // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 42. С. 1. ↩

13. - Там же. С. 5. ↩