Уроки поражения: объективные причины изоляции и контрреволюции

Contents

• Часть I. Социально-экономический коллапс
• Теоретические и исторические предпосылки отступления
• Социально-экономическая катастрофа и мелкобуржуазное окружение
• Уроки поражения: объективные причины изоляции и контрреволюции

Часть I. Социально-экономический коллапс

Теоретические и исторические предпосылки отступления

Отказываясь признавать объективные предпосылки Октября, буржуазная историография низводит исторический процесс к серии случайностей или заговоров. Но субъективные действия людей имеют свою объективную логику. Россия после Февральской революции 1917 года оказалась в тупике: ресурсы империи были исчерпаны, армия разлагалась, а либеральное Временное правительство было неспособно развязать узел противоречий – прежде всего земельного вопроса и вопроса о выходе из империалистической войны. Взятие власти большевиками было неизбежно именно потому, что все остальные политические силы – от кадетов до меньшевиков – предлагали пролетарским и крестьянским массам гибель в окопах.

Объективные условия для окончательной победы пролетариата тогда ещё не созрели – и не только в изолированной крестьянской России, но и в мировом масштабе. Если бы это было не так, то мы бы сегодня писали совершенно другую историю и жили бы в мире, свободном от цепей капиталистической эксплуатации и катастроф империалистических войн.

Пытаясь извлечь уроки из этого поражения, революционный марксизм должен чётко осознавать двойственный характер Октября. С одной стороны, русская революция была пролетарской, поскольку рабочий класс взял на себя руководство восстанием и создал свои органы власти. С другой – её первоначальные задачи оставались сугубо буржуазными: уничтожение пережитков феодализма, распределение земли, развитие крупной промышленности и интеграция национального рынка. В условиях изоляции от передовой западной промышленности экономический базис неминуемо должен был диктовать свои условия политической надстройке, всё более превращая пролетарскую диктатуру в администратора развития капитализма.

Но это отнюдь не значит, что за революцию не надо было бороться. Это вообще не вопрос субъективного выбора.

Как признавал Л. Троцкий:

«Люди не совершают революцию охотно, как и войну. Разница, однако, та, что в войне решающую роль играет принуждение; в революции же принуждения нет, если не считать принуждения обстоятельств. Революция происходит тогда, когда не остаётся другого пути».¹

Именно принудительная сила бедственных обстоятельств, а не поступательный прогресс, побуждает к революции. К восстанию пролетарские массы толкнула полная безвыходность положения. Октябрь стал не плавным движением локомотива истории по заранее проложенным рельсам созревших производительных сил, а грандиозным катаклизмом, в условиях которого пролетариат попытался разорвать цепи товарного производства, когда объективных предпосылок для этого в России, оставшейся без социалистической помощи Запада, ещё не было. В этом и заключалась главная трагедия: большевики оказались заложниками экономической неразвитости России.

Ключевые события 1921 года в России – переход к НЭПу и запрет внутрипартийной борьбы на X съезде РКП(б) – совпали с крахом революционной волны в Европе. НЭП был вынужденным стратегическим отступлением, попыткой поставить капитализм под контроль пролетарского государства, но спад революционного движения в Западной Европе сделал 1921 год рубежом на пути к поражению как русской, так и мировой революции.

Сегодня легко обвинять в этом трагическом исходе самих большевиков, списывая контрреволюцию на их теоретические ошибки, организационные принципы или злую волю. Но такого поверхностного подхода явно недостаточно для подлинного понимания сути проблемы. Наша задача – извлечение жестоких материалистических уроков из этой героической и величайшей в мировой истории попытки пролетарского штурма неба.

История внутрипартийной борьбы в СССР 1920–1930-х годов – это не хроника столкновения личных амбиций или абстрактных идей, как её пытаются представить буржуазные историки. Это летопись трагического, отчаянного сопротивления пролетарского авангарда контрреволюционному процессу, а значит, выражение борьбы классов и их фракций в России и в мире.

Как показано в статье “Иллюзия социализма и реальность капитала в СССР”, опубликованной в этом же номере, юридическая “отмена” частной собственности не означает уничтожения капитала как общественного отношения. Именно понимание этого факта требует от нас внимательного изучения той суровой материальной реальности, которая сделала социалистические преобразования невозможными.

Социально-экономическая катастрофа и мелкобуржуазное окружение

Противоречия базиса и надстройки разворачивались не в абстрактном вакууме, а на фоне беспрецедентного коллапса всей страны.

Для понимания того, почему государственный аппарат смог оторваться от пролетариата и узурпировать власть, марксизм требует взглянуть на объективные материальные условия России после Октября. Диктатура пролетариата оказалась запертой не только в кольце мировой капиталистической блокады, но и потоплена внутри гигантского океана мелкобуржуазной крестьянской стихии.

Разруха, голод и архаизация городов

В мировой истории катастрофический разрыв сложных экономических связей между городом и деревней неизменно приводил к глубочайшей социально-экономической архаизации и дезурбанизации. Подобные процессы разворачивались в эпоху коллапса бронзового века, когда разрушение средиземноморских торговых маршрутов стирало с лица земли целые государства. Это же происходило при падении Западной Римской империи: крах централизованной логистики превратил некогда миллионный Рим в провинциальное захолустье, вынудив городской плебс массово бежать в сельскую местность под покровительство крупных землевладельцев ради физического выживания. Аналогичный регресс, сопровождавшийся запустением городов, остановкой мануфактур и переходом к примитивному земледелию, пережила Германия в горниле Тридцатилетней войны. Во всех этих случаях распад систем снабжения отбрасывал человечество на столетия назад, к более примитивным формам выживания.

Однако процессы, охватившие Россию после Октября 1917 года, носили абсолютно беспрецедентный характер. В прежние исторические эпохи системный коллапс означал стихийный откат в рамках докапиталистических производственных отношений. В России же чудовищная архаизация и индустриальный паралич поразили общество, уже интегрированное в глобальный капиталистический рынок и обладавшее узлами крупной современной промышленности.

Но главное историческое отличие заключалось в политическом факторе: впервые в истории человечества физическое разрушение материального базиса совпало с попыткой сознательного революционного авангарда выстроить более высокое, бесклассовое общество. Возникло трагическое диалектическое противоречие. Диктатура пролетариата оказалась вынуждена осуществлять переход к социализму в условиях, когда сама городская индустриальная цивилизация, являющаяся единственно возможным фундаментом этого перехода, буквально рассыпалась в прах, а сам рабочий класс растворялся в мелкобуржуазной крестьянской стихии.

Масштабы этого распада не имели аналогов в Новейшей истории. Как отмечает британский историк Эдвард Эктон, в период после Октября страна пережила экономический коллапс масштабов средневековой “чёрной смерти”. За первые шесть месяцев после вооружённого восстания столица потеряла не менее миллиона жителей: рабочие массово бежали из города в поисках хлеба.

Урожай 1917 года оказался самым скудным за столетие, и зимой 1917–1918 годов большинство регионов России получало лишь 12–13 % от нормального снабжения зерном. К февралю 1918 года дневной паёк рабочего в Москве составлял мизерные 306 калорий – менее 10 % от необходимой нормы. В Петрограде к концу января 1918 года паёк был урезан до 150 граммов хлеба, а к концу февраля – до 50 граммов. Под двойной угрозой немецкого наступления и голода к апрелю город покинуло 40 % рабочего класса, а из тех, кто остался, 60 % оказались безработными.

Даже тем пролетариям, у которых была работа, приходилось тратить всё свободное время на поиски еды. Деморализация усугублялась массовыми прогулами. С началом гражданской войны ситуация стала катастрофической.

В масштабах всей Советской России объём валовой промышленной продукции в 1920 году составил лишь 13,9 % от уровня довоенного 1913 года, а производство предметов потребления рухнуло до 12,3 %. Промышленность страны сжалась более чем в семь раз. Деградация экономики сопровождалась массовым исходом населения из городов: только в Центральной России и Поволжье сотни тысяч человек спасались бегством в деревню, превращая некогда кипящие индустриальные центры в пустеющие призраки.

К 1920 году население Петрограда, составлявшее до войны почти 2 миллиона человек, сократилось до трети от этого числа; Москва также потеряла треть своего населения. Провинциальные города, сильнее связанные с аграрным хозяйством и локальными рынками, пострадали меньше: там было легче найти источники продовольствия. Крупные города задыхались: к 1920 году туда поступало лишь 10–20 % от объёмов продовольствия 1913 года.

36-летний офицер Жак Садуль в сентябре 1917 года был назначен атташе при французской военной миссии в Петрограде. Охваченный пламенем революции город привёл его в ряды РСДРП(б). Именно поэтому его наблюдения имеют ещё большую ценность. 25 апреля 1918 года в письме Альберу Тома он рассказывает о рабочих пригородах столицы:

«[…] ужасающая нищета. Эпидемии: тиф, оспа, детские заболевания. Массовая детская смертность. Дети на улицах обессилевшие, истощённые, жалкие. В рабочих кварталах нередко встретишь несчастных мам, бледных, худых, скорбно несущих в маленьком, как колыбель, сосновом гробике неподвижное тельце, которому самая малость хлеба или молока спасли бы жизнь».²

Болезни уносили больше жизней, чем боевые действия. Кривая смертности поражает: до 1918 года этот показатель в Петрограде был близок к довоенному уровню (22 на тысячу); в 1918-м он удвоился, а в 1919-м вырос ещё почти в два раза, достигнув 80 на тысячу (главным образом из-за тифа). Ожидаемая продолжительность жизни в стране рухнула до беспрецедентных 19,5 лет для мужчин и 21,5 года для женщин. На фоне этого сокращалась и петроградская организация большевиков – та самая, которая составляла ударный отряд Октябрьской революции: из 43 тысяч членов, числившихся в октябре 1917 года, к июню 1918 года осталось только 13 472 человек.

Большевики оказались перед лицом действительного, жизненного противоречия: чтобы победить капитализм и «отстоять власть эксплуатируемых»³, нужно было как минимум восстановить капиталистическое производство, а вместе с ним и эксплуатацию. Без этого все попытки заложить основы для социалистической экономики рисковали остаться лишь «суммой декретов»⁴. Ставка была сделана на то, чтобы поднять производительность труда, но для этого требовалось повысить технологический уровень, что в условиях войны и изоляции было практически невозможно. Кроме того, передовые рабочие оказались на фронте, а не у станков, что ослабляло аппарат управления экономикой и физически истощало кадровый пролетариат.

Трагизм ситуации ярко проявился в 1918 году на примере Бакинской коммуны. Отрезанное от продовольственных баз России, правительство С. Шаумяна не решилось послать продотряды в азербайджанскую деревню из страха спровоцировать крестьянские восстания в тылу. Это обрекло рабочих Баку на жесточайший голод и вынудило большевиков пойти на блок с армянскими националистами (партией “Дашнакцутюн”) против наступающих турецких войск. Этот вынужденный компромисс привёл к тому, что подавление контрреволюции приобрело, по признанию самого Шаумяна, характер национальной резни между армянами и тюрками. Голод, этнические чистки и изоляция подорвали классовую базу Советов, позволив правым социалистам свергнуть большевиков и сдать город британским империалистам. Баку стал кровавым уроком того, как объективная материальная нужда ломает пролетарскую линию.

Аграрный тупик и крестьянские восстания

Разруха гражданской войны и продразвёрстка привели к колоссальной поляризации сельского населения. Ни о каком добровольном переходе к коллективному труду не могло быть и речи. Например, в Вятской губернии к 1925 году на 4,2 млн десятин⁵ общинной земли губернская комиссия смогла найти лишь 11 живых коммун и 39 артелей.

Мелкий собственник органически ненавидел коммунизм. В докладе Яранской ЧК (май 1919 г.) констатировалось: «На партию коммунистов крестьяне смотрят как на что-то большое и опасное»⁶. Коммуниста «надо сторониться… В глазах крестьянства он не авторитетен, это человек, забывший бога».⁷ В Кадамской волости отношение к Советам было откровенно враждебным из-за поведения самих представителей власти: «грубое обращение с населением, “стрельба по гражданам из ружей”, произвольные конфискации»⁸.

Архивные данные по типично аграрным губерниям обнажают ту чудовищную отсталость, с которой столкнулся пролетарский авангард. В Вятской губернии, например, к началу 1920-х годов деревня оставалась в плену вековых пережитков. Главную роль здесь играла архаичная община. По данным переписи 1916 года, безлошадные и однолошадные крестьяне составляли 76,7 %, а домохозяйств без посевов и с посевами до 10 десятин насчитывалось 80,6 %.

Крестьянство, получив землю, стремилось лишь к одному – стать независимыми товаропроизводителями. Любые попытки социализации наталкивались на глухую стену. Инструктор-организатор Георгий Ильичёв докладывал из вятской деревни, что крестьяне внимательно слушают рассказы о коммунизме, «на всё соглашаются», но, когда речь заходит об отмене частной собственности, решительно протестуют. Они частную собственность «отстаивают, хотя ничего не имеют…»⁹. Горизонт крестьянской мечты выразил председатель Яранского укома А. Яранцев: «Главный идеал крестьянина – хозяйство, дающее возможность жить и независимо чувствовать себя…»¹⁰.

Социальный взрыв в деревне провоцировался не только продразвёрсткой, но и попытками государства искусственно расколоть общину через Комитеты бедноты (комбеды), созданные в июне 1918 года. Подавляющее большинство крестьян воспринимало их просто как враждебное вмешательство государства извне. Часто они состояли из военных, пришлых людей или партийцев. В Тамбовской губернии треть членов комбедов вообще никогда не занималась сельским хозяйством. Крестьянство отчаянно сопротивлялось. Только в течение 1918 года было убито 7 309 членов продотрядов, а ЧК насчитала более 100 крестьянских восстаний до конца года.

Как показывают события на национальных окраинах, социальный инстинкт крестьянства неизменно брал верх над проектами национального строительства крупной буржуазии, но лишь до тех пор, пока речь шла о захвате земли и защите своего мелкого хозяйства. На Украине крах буржуазно-националистической Центральной рады в начале 1918 года был предопределён её промедлением в земельном вопросе: крестьянство массово переходило на сторону большевиков, предлагавших радикальную аграрную реформу. Однако, как только советская власть попыталась изъять хлеб методами военного коммунизма, это вызвало колоссальную повстанческую волну 1919 года, дезорганизовавшую тылы. Мелкий собственник сопротивлялся пролетарской диктатуре с одинаковой силой, вне зависимости от того, на каком языке к нему обращались продотряды.

Враждебный многомиллионный океан мелких собственников диктовал свои условия изолированной пролетарской власти. Из этой же самой среды, разлагающейся под давлением экономического кризиса, государственная машина черпала свои низовые кадры.

Государственный аппарат, проводя политику продовольственной диктатуры, безжалостно давил мелкобуржуазную стихию. При этом само изъятие аграрной продукции сопровождалось тотальным разложением самих структур власти. В Тамбовской губернии многие местные коммунисты голодали наравне с крестьянами и осуждали продразвёрстку, зачастую бросая партийную работу ради элементарного пропитания семей. В то же время формирующаяся номенклатура отрывалась от масс. Как отмечают историки, «часть партийного руководства встала на путь злоупотреблений, открытого воровства, что в условиях “прозрачности” сельского бытия не могло остаться незамеченным и не вызвать озлобленности у рядовых крестьян»¹¹. Именно этот открытый произвол и грабёж со стороны “пролетарской власти” стал одним из детонаторов Антоновщины – гигантского крестьянского бунта, потопленного в крови с помощью регулярной армии. В конце 1920 – начале 1921 года вооружённые восстания охватили Западную Сибирь, Тамбовскую, Воронежскую губернии, Среднее Поволжье, Дон, Кубань, Украину, Среднюю Азию. К весне 1921 года они полыхали практически по всей стране. Общая численность жертв в этих повстанческих войнах исчислялась сотнями тысяч.

В общероссийском масштабе конфликт города и деревни приобрёл тотальный характер. К 1921–1922 годам число так называемых “иждивенцев” – армии, чиновников и различных слоёв городского населения, обеспечиваемых государством за счёт изъятия хлеба у деревни, – достигло фантастической цифры в 35 миллионов человек, ложась непомерным грузом на сельское хозяйство.

Всё более взрывоопасной становилась ситуация и в городах. Не хватало продовольствия, многие заводы и фабрики закрывались из-за нехватки топлива и сырья, рабочие оказывались на улице.

Особенно тяжёлое положение в начале 1921 года сложилось в крупных промышленных центрах, прежде всего в Москве и Петрограде. Были сокращены нормы выдачи хлеба, отменены некоторые продовольственные пайки, возникла угроза голода. Обострился топливный кризис. 11 февраля 1921 года было объявлено о закрытии до 1 марта 93 петроградских предприятий. Среди них такие гиганты, как Путиловский, Сестрорецкий, “Треугольник” и другие.

Уже в ноябре 1920 года, подводя итоги трёх лет революции, Ленин вынужден был открыто признать:

«Мы тогда знали, что наша победа будет прочной победой только тогда, когда наше дело победит весь мир, потому что мы и начали наше дело исключительно в расчёте на мировую революцию».¹²

Но спад революционной волны в Европе поставил большевиков в патовую ситуацию. Они получили в наследство от капитализма «не только разрушенную культуру, не только разрушенные заводы, не только отчаявшуюся интеллигенцию», но и «разрозненную, тёмную массу, одиночек-хозяев, […] неумение, непривычку к общей солидарной работе, непонимание того, что нужно поставить крест над прошлым»¹³.

Именно это культурное и экономическое убожество изолированной, разорённой страны заложило фундамент грядущей трагедии. На фоне тотального разрушения материального базиса неизбежно должен был начаться процесс политического отступления.

Июнь 2026 г.

Уроки поражения: объективные причины изоляции и контрреволюции

В первой части нашего исторического очерка мы проанализировали суровые материальные условия, в которых оказалась изолированная революция в России: тотальную разруху, коллапс промышленности, крестьянские восстания и гигантское давление мелкобуржуазной стихии. Однако экономическая катастрофа была лишь базой для разворачивавшейся трагедии. Непреодолимые объективные условия нанесли прямой удар по классу-гегемону революции и его партийному авангарду, изменив их природу.

Часть II. перерождение партии

Деклассирование пролетариата и фикция партийной жизни на местах

Как было показано ранее, разразившаяся социально-экономическая катастрофа нанесла прямой удар по классу-гегемону революции, ведя к его стремительному социальному распылению.

Изоляция коммунистического авангарда была абсолютной. На XIV Вятской губернской партийной конференции (1924 г.) констатировалось, что «в 80 волостях из 239 не было коммунистических ячеек»¹⁴.

Ситуация усугублялась тем, что немногие промышленные рабочие, остававшиеся в провинции, были намертво связаны с деревней и не имели пролетарского классового сознания. Историк Юрий Тимкин приводит красноречивые факты: вятские пролетарии были в основном рабочими дореволюционных мануфактур, которые «в весенне-осеннее время… возвращались в свои крестьянские хозяйства, и предприятия временно прекращали работу». Это были «забитые, большей частью неграмотные и полуграмотные рабочие-полукрестьяне»¹⁵. Ответственный инструктор ЦК партии Д. И. Шорохов в 1923 году отозвался о рабочих местных кожевенных заводов, что они «какая-то мешанина: не то рабочие, не то крестьяне». Осенью 1921 года в одном из районов Вятки из тысячи рабочих 99 % по своему статусу оставались крестьянами.

Патриархальная отсталость диктовала свои формы политической и общественной жизни. Уездные города губернии (Яранск, Уржум, Орлов) сохраняли облик, в котором, по словам Тимкина, «нет объективных условий для создания пролетарских организаций, пользовавшихся поддержкой большинства населения». Вятская губерния с её ничтожным показателем урбанизации (около 4 %) не обладала для этого социальной базой. Заведующий орготделом губкома Г. А. Кровицкий в 1923 году поражался мещанской атмосфере одного из уездных городов: «Орлов создаёт картину тихого старинного местечка патриархальной России… У одного приехала тёща и надо с ней побеседовать, у другого пекутся блины, а потому необходимо как можно скорее кончать собрание или же на него вообще не ходить»¹⁶.

В подобных условиях тотальная аграрность региона и деклассирование пролетариата делали саму дискуссию 1923 года о “внутрипартийной демократии” глубоко оторванной от реальности. Как отмечал историк В. Бакулин, здесь «ситуация выглядела ещё более плачевно, отнюдь не способствуя плодотворному обсуждению непростых теоретических проблем»¹⁷.

На практике “партийная жизнь” была фикцией. Секретарь райкома РКП(б) Солоницин откровенно признавал: «Почти в каждой ячейке всю работу несут два-три активных работника, а остальные […] в партийной работе не принимают участия»¹⁸, создавая безропотную “массовку” для голосования по указке. На одного коммуниста приходились тысячи жителей: если в промышленном Лысьвенском районе Уральской области на 3 тысячи рабочих было 140 партийцев, то в аграрном Уржумском уезде с населением 155 тысяч в РКП(б) состояло всего 200 человек.

Параллельно этому распылению на местах шёл катастрофический процесс – отмирание Советов как независимых органов классовой власти. Если в 1917 году Советы представляли собой живые, многопартийные органы прямой рабочей власти, то уже к концу Гражданской войны они превратились в технический придаток. Центр принятия решений окончательно сместился в партийные комитеты (парткомы), которые узурпировали функции государственного управления. Сращивание партии и государства лишило рабочий класс его главного политического инструмента для расширения сознательного творчества пролетарских масс.

Ситуация в Вятской губернии не была исключением. Архивные данные по Тамбовской губернии – эпицентру знаменитого крестьянского восстания – рисуют ту же картину абсолютной пролетарской слабости и мелкобуржуазного засилья. До Октябрьской революции там вообще не было большевистских традиций. Во время гражданской войны партийная организация росла искусственно, за счёт бюрократического набора: если в октябре 1919 года насчитывалось 3 954 коммуниста, то к лету 1920 года – 13 тысяч. Две трети из них составляли люди, наспех принятые в ходе массовых “партийных недель” и не имевшие политического опыта.

Качество этого “авангарда” было удручающим. В докладе (июнь 1920 г.) по Сампурскому району констатировалось: «Ячеек РКП(б) во всём районе 7. Всего членов состоит 90 человек, из коих активных работников максимум 10–11… 50 % товарищей неграмотны, а если и читают, то по складам, с трудом расписываются»¹⁹.

Не лучше была ситуация и на Юге России. В регионах вроде Донбасса, где рабочий класс был сконцентрирован в крупных центрах, классовый антагонизм принимал острую форму. Рост “ножниц цен” между селом и городом и стачечное движение рабочих – на Донбассе к 1923 году число забастовщиков выросло в 10 раз, достигнув 89,5 тыс. человек – стали объективными предпосылками для оппозиционных настроений. В то время как партийный аппарат рассуждал об “экспорте революции” в Германию, он одновременно обязывал коммунистов доносить в ОГПУ о любых проявлениях “антипартийных” групп.

Ленин прямо указывал, что «экономические корни бюрократизма» в России – это «раздробленность, распылённость мелкого производителя, его нищета, некультурность, бездорожье, неграмотность»²⁰. Большевики оказались в ловушке: они пытались начать строить социализм руками коммунистов, которые были лишь каплей в крестьянском море. Отсюда и исходила идея Ленина о строительстве экономической базы социализма (то есть о развитии капитализма) чужими руками – руками тех самых буржуазных специалистов и частных собственников (то есть руками тех, кто, собственно, всегда и стоял у руля этого самого процесса развития капитализма). Частный капитал никуда не исчезал на протяжении всех прошедших после Октябрьской революции лет: через НЭП произошла лишь его легализация.

Бюрократизация партии и кристаллизация класса буржуазии

Физическое исчерпание и политическая деградация пролетарского авангарда на местах создали вакуум, который неизбежно заполнился новой силой – государственно-партийным аппаратом, действующим в интересах, радикально отличных от интересов рабочего класса. Одновременно менялся и социальный состав партии большевиков.

Партия из организации профессиональных революционеров стремительно превращалась в механизм, выполняющий объективные функции накопления капитала.

Вырождение кадрового состава

В конце жизни Ленин с горечью признавал, что госаппарат во многом был «заимствован у царизма и лишь чуть-чуть подмазан советским миром». Он прямо предупреждал, что этот аппарат насквозь «чужд» пролетариату и представляет собой «буржуазную и царскую мешанину». Ленин опасался, что в условиях разрухи и отсутствия поддержки мировой революции, «ничтожный процент» передовых рабочих будет буквально «тонуть в море шовинистической великорусской швали»²¹. В истинно русском человеке – подлеце и насильнике, который скрывался под маской “советского” чиновника – Ленин видел главную угрозу пролетарскому интернационализму.

Эту метаморфозу с нарастающим отвращением наблюдали старые партийцы и революционная молодёжь, чей классовый инстинкт безошибочно распознавал контрреволюционные процессы. Выпускник рабфака МГУ И. М. Павлов вспоминал: «видел, как после окончания Гражданской войны племя мелких чиновников ринулось к государственному пирогу, отталкивая от него подлинных представителей народа. Видел жестокую борьбу за власть и влияние безыдейных и порочных элементов в партийном и государственном аппаратах»²².

Студент Института внешкольного образования И. А. Юрьев предельно точно описал механизм перерождения партии: «мы, как “коммунистические низы”, имеем обязанности, но не имеем прав. Постоянное запугивание сверху, спекуляции словами “партидисциплина” и “Ленин сказал” превращают нашу партию в касту… Резолюция Петроградской организации представляет собой резолюцию чиновников, а не рядовых членов партии»²³. Фетиш формальной дисциплины использовался для подавления пролетарской критики.

Важнейшим катализатором этого процесса стала глубокая милитаризация партийной культуры. За годы ожесточённой Гражданской войны партия переняла командно-административные методы управления армией: беспрекословное подчинение, приказы сверху вниз, жёсткую централизацию и расстрелы за невыполнение задач. Как подтверждают современные исторические исследования, эта “фронтовая” психология всецело перенеслась на гражданское строительство. Партийный аппарат отучился убеждать массы, окончательно привыкнув им приказывать. Практика назначения секретарей комитетов сверху (вместо их избрания низами) стала нормой, уничтожив механизм внутрипартийного демократического контроля.

В то же самое время госаппарат охотно вбирал в себя беспринципных карьеристов. Историк Н. И. Карпов (вступивший в партию в 1917 году) свидетельствовал на допросе в Контрольной комиссии, что уже в 1923 году «заметил некоторый холодок, создаётся какая-то прослойка, которая начинает отходить от массовой боевой работы, появляется некоторый карьеризм». Особую ненависть старых большевиков вызывали политические перебежчики из враждебных партий, которые ради карьеры «с пеной у рта»²⁴ отстаивали генеральную линию ЦК. Пытаясь бороться с этим разложением и преодолеть отрыв партии от пролетариата, Карпов отказался от высоких административных постов и добровольно ушёл работать в низовую ячейку завода “Красный Путиловец”. Но таких, как он, были единицы.

Идейные большевики прекрасно осознавали это катастрофическое перерождение. На собрании в Советском уезде Вятской губернии в конце 1923 года большевик С. Черепанов открыто бросил в лицо аппарату: «Все коммунисты-рабочие занимают ответственные административные посты и само их вступление в РКП можно объяснить желанием получить видную должность». И сделал вывод: «Поэтому нужно было отказаться от назначенства»²⁵.

На фоне взрывного роста чиновничества подлинно пролетарское ядро партии большевиков таяло на глазах. Начиная с момента укрепления власти большевиков партийные ряды начали стремительно шириться, и это движение явно не отражало рост коммунистического сознания пролетарских масс. Если ко времени свержения самодержавия (в феврале 1917 года) численность большевиков составляла всего 23,6 тысячи человек, то к апрелю 1920 года она выросла до 612 тысяч, а к началу 1928 года в партии состояло уже почти 1,4 млн человек.

Что двигало этими массами новых “коммунистов”? Историки, опираясь на архивы, констатируют суровую материальную реальность: «Обеспечение жильём, усиленные продуктовые пайки, первоочередное снабжение промышленными товарами и, самое главное, кратчайший путь во властные структуры и на руководящие должности в государственных и общественных институциях являлись привлекательными стимулами для широкого круга самых разных людей – от авантюристов и карьеристов до вульгарных материалистов»²⁶. Партийный билет для многих превратился в вексель на получение доли прибавочной стоимости.

На низовом уровне процесс кристаллизации социального слоя, персонифицирующего капитал, выглядел крайне уродливо. Лишённый опоры на сознательный индустриальный пролетариат, аппарат втягивал в себя деклассированные элементы и откровенных оппортунистов. В докладе Орловского укома (1920 г.) прямо говорилось: «Члены волячеек, вступившие в 1919 и 1920 гг., не имеют абсолютно никакой подготовки, не знают программы РКП, не имеют ни малейшего понятия о коммунизме вообще»²⁷.

На партконференции в Малмыжском уезде (1919 г.) делегат открыто признавал, что после объявления мобилизации на фронт ячейка разбежалась: «Многие состояли членами ячейки только для того, чтобы получить шубу да валенки…»²⁸.

Нередко низовые партийцы превращались в обычных бандитов. Так, Токтай-Белякская волостная ячейка была распущена, а на её членов заведены дела «за разные уголовные преступления: кражи, насилия, убийства с целью грабежа»²⁹. В Вятской губернии доклады фиксировали, что «много ответственных работников замечено в пьянстве, спекуляции и самоснабжении».

Политическая работа в волостях полностью остановилась: «На партийных собраниях, проводимых 1–2 раза в месяц, обсуждаются исключительно материальные вопросы»³⁰. Документация партийных органов превратилась в фикцию. Партийные руководители жаловались, что доклады с мест являются «сплошными предположениями, не выражающими проделанной работы»³¹. Многие ячейки состояли из “мёртвых душ”: в Малмыжском уезде и в одном из районов Вятки таковыми была половина.

Бюрократическая гниль вела к бесконечным аппаратным склокам и сведению личных счётов. Достаточно вспомнить случай в Слободском уезде, где местный партиец И. Деришев “вычистил из партии” друзей уполномоченного по лесозаготовкам К. Дубова. Но стоило Дубову стать главой укома, как он тут же отомстил, добившись исключения самого Деришева. В результате, в течение 1922–1924 годов целые уездные организации (Нолинская, Омутнинская, Орловская и др.) подверглись «полному разложению»³² и были официально распущены.

Полную картину моральной деградации низовых партийных ячеек дают материалы из Владимирской губернии. В официальных отчётах губкома причинами исключения из партии значились не идейные разногласия, а чистая уголовщина и бытовое разложение: «кража, взятка, дезертирство, религиозные убеждения, неподчинение партдисциплине, злоупотребления по должности, шкурничество, непосещение собраний, избиение отца и т.д.»³³.

Политическое невежество этой массы носило поистине карикатурный характер. В ходе проверок выяснялось, что «некоторые коммунисты считали Зубатова революционером, Свердлова – преподавателем Свердловских курсов, а Халтурина – заведующим Коминтерном. Не все знали, когда произошли февральская и октябрьская революции, а один из членов партии насчитал пять Интернационалов»³⁴.

Консолидация власти госаппарата

Стремясь навести порядок среди этой полууголовной и безграмотной вольницы, верхушка партии окончательно перешла к методам бюрократического диктата, отменив последние остатки выборности и пролетарской демократии.

Симптомы этого катастрофического тупика Ленин констатировал ещё на VIII съезде партии в марте 1919 года. Резко контрастируя со своим прежним оптимизмом, он признал:

«Царистские бюрократы стали переходить в советские учреждения и проводить бюрократизм, перекрашиваться в коммунистов и для большей успешности карьеры доставать членские билеты РКП. Таким образом, их прогнали в двери, они влезают в окно. Тут больше всего сказывается недостаток культурных сил. Этих бюрократов можно было бы раскассировать, но нельзя их сразу перевоспитать. Здесь перед нами выступают прежде всего задачи организационные, культурные и воспитательные.

Бороться с бюрократизмом до конца, до полной победы над ним можно лишь тогда, когда всё население будет участвовать в управлении. В буржуазных республиках это было не только невозможно: этому мешал самый закон. Самые лучшие буржуазные республики, как бы демократичны они ни были, имеют тысячи законодательных помех, которые препятствуют участию трудящихся в управлении. Мы сделали то, что этих помех у нас не осталось, но до сих пор мы не достигли того, чтобы трудящиеся массы могли участвовать в управлении, – кроме закона, есть ещё культурный уровень, который никакому закону не подчинишь. Этот низкий культурный уровень делает то, что Советы, будучи по своей программе органами управления через трудящихся, на самом деле являются органами управления для трудящихся через передовой слой пролетариата, но не через трудящиеся массы.

Здесь перед нами задача, которую нельзя решить иначе, как длительным воспитанием. Сейчас эта задача для нас непомерно трудна, потому что, как мне не раз случалось указывать, слой рабочих, который управляет, непомерно, невероятно тонок. Мы должны получить подмогу»³⁵.

В 1922 году Ленин был вынужден признать: «Нет сомнения, что наша партия теперь по большинству своего состава недостаточно пролетарская». Со времени войны на заводы хлынули элементы, стремившиеся уклониться от фронта, а после Октября возник гигантский «соблазн» вступления в партию власти. Ленин с тревогой отмечал, что «публика»³⁶, далёкая от пролетарской психологии, стремится в партию ради карьеры. Он констатировал, что пролетарская политика партии в тот момент определялась не её реальным составом, а «громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией»³⁷. Ленин прямо предупреждал: достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет гвардии будет подорван, а решение будет зависеть от чуждых элементов, наводнивших аппарат.

27 июля 1921 года было опубликовано обращение ЦК РКП(б) “Об очистке партии”, требовавшее достижения такого уровня единства, «чтобы наша партия более, чем когда бы то ни было, была вылита из одного куска»³⁸. К началу 1921 года общая численность РКП(б) достигла 700 тысяч человек, в ходе объявленной чистки из партии было исключено около 24 % состава (более 150 тысяч человек). Абсолютное большинство из них изгонялось в то время не за идейные уклоны, а за пассивность, шкурничество, карьеризм, взяточничество и злоупотребление служебным положением.

Осознавая угрозу, Ленин в конце жизни требовал ужесточить требования к кандидатам, увеличить кандидатский стаж, а также настаивал на необходимости фактической чистки, то есть уменьшения состава партии, дабы избавить её от тех, кто «совсем не является коммунистами»³⁹. Но эти меры запоздали: уже тогда аппарат был «вылит из одного куска» не в смысле революционной чистоты, а в смысле бюрократической монолитности, которая требовалась для подавления любого несогласия.

Эта пресловутая “монолитность” всё чаще достигалась не идейным воспитанием, а жесточайшим административным диктатом. Сотрудник Секретариата ЦК А. П. Балашов признавал: в 1922–1923 годах центр был вынужден управлять посредством сухих приказов, «поскольку обращался к людям в большинстве своём малограмотным, зачастую толком и не понимавшим, о чём речь идёт в этих постановлениях – и, следовательно, нуждавшихся в конкретных разъяснениях и указаниях»⁴⁰.

Необразованная, политически слепая и жаждущая привилегий масса стала тем прочным фундаментом, на который опёрся формирующийся аппарат сталинского ЦК. Помимо маргинальных городских элементов, мощной социальной опорой сталинизма стала сельская молодёжь. По переписи 1926 года 67 % крестьян были моложе 30 лет, составляя значительную часть населения страны. Для них грядущие процессы “коллективизации” и индустриализации оказались гигантским социальным трамплином, позволявшим вырваться из патриархальной нищеты.

Одновременно выходцами из деревни размывался пролетарский состав партии. “Ленинский призыв” 1924 года и последующие массовые наборы привели к тому, что к началу 1927 года 61,8 % членов партии вступили в неё не ранее 1922 года – то есть уже в условиях НЭПа.

В дальнейшем утвердившаяся контрреволюция почти полностью уничтожила революционное руководство, очевидно, представлявшее для неё наибольшую опасность. Масштабы расстрелов членов революционного ЦК – высшего руководящего органа партии – общеизвестны, и здесь мы не будем на этом останавливаться, но какова была ситуация с более широким руководящим слоем партии? По состоянию на март 1939 года, то есть после проведения Сталиным опустошительного Большого террора, доля секретарей обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий, вступивших в партию до 1917 года (включительно), в общей численности партийцев составляла ничтожные 3 %, тогда как даже в феврале 1937 года – 38,6 %.

Уже один этот факт говорит о буржуазной классовой природе сталинизма гораздо красноречивее, чем любые абстрактные политэкономические выкладки: подобное совершенно необъяснимо в рамках тезиса о том, что сталинское руководство “проводило революционную линию” и “строило социализм”, как пытаются представить это самые узколобые сталинисты, или в более слабой форме – о том, что речь шла о борьбе внутри “революционной, марксистской тенденции”, как говорят те, кто не считают себя сталинистами, но по факту являются ими.

Напротив, для победившей контрреволюции, представляющей интересы буржуазии, антагонистичные интересам рабочего класса, эта целенаправленная политика по тотальному искоренению подготовленных, закалённых в боях и прошедших проверку историей революционеров вполне типична и объяснима.

Опираясь на послушную, зависимую от пайков и должностей массу, госаппарат последовательно раздавил все очаги пролетарского сопротивления. Как отмечает профессор А. Баранов, «малограмотность большинства коммунистов»⁴¹ использовалась для управления общественным мнением, легко нейтрализуя влияние оппозиционеров среди интеллигенции и старых партийцев. Когда участники партийных собраний в ряде городов осудили линию ЦК, аппарат ответил на это не дискуссией, а репрессивной консолидацией.

Июнь 2026 г.

Footnotes

1. - Троцкий Л. Д. История русской революции: В 2 т. Т. 2: Октябрьская революция. Ч. 2. М.: ТЕРРА; Республика, 1997. С. 152. ↩

2. - Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990. С. 249–250. ↩

3. - Ленин В. И. Речь на торжественном заседания пленума московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, МК РКП(б) и МГСПС, посвящённом 3-ей годовщине Октябрьской революции, 6 ноября 1920 г. // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 42. С. 27. ↩

4. - Там же. С. 30. ↩

5. - 1 десятина = 1,09 га. ↩

6. - Тимкин Ю. “Хождение крестьянина в компартию и обратно”: волостные крестьянские организации РКП(б) в 1918–1920 годах (по архивным материалам Вятской губернии) // Крестьяноведение. 2022. Т. 7. № 2. С. 52. ↩

7. - Там же. С. 52–53. ↩

8. - Там же. С. 57–58. ↩

9. - Там же. С. 56. ↩

10. - Там же. С. 53. ↩

11. - Муравьёва И. Фонды волостных комитетов ВКП(б) как источник по истории Тамбовского крестьянского восстания 1920–1921 годов // Грамота. 2017. № 6 (80). Ч. 2. С. 76. ↩

12. - Ленин В. И. Речь на торжественном заседания пленума московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, МК РКП(б) и МГСПС, посвящённом 3-ей годовщине Октябрьской революции, 6 ноября 1920 г. // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 42. С. 1. ↩

13. - Там же. С. 5. ↩

14. - Вятская правда. 1924. 18 мая. ↩

15. - Тимкин Ю. Первая генеральная чистка РКП(б) 1921 г.: институциональное и человеческое измерение (по архивным материалам Вятской губернии) // Новейшая история России. 2022. Т. 12, № 1. С. 112. ↩

16. - Там же. С. 113. ↩

17. - Бакулин В. «Аппарат разладился и разлагается»: ход и итоги борьбы левой оппозиции за внутрипартийную демократию в Вятской губернии (осень 1923 – весна 1924 годов) // Новый исторический вестник. 2017. С. 99. ↩

18. - Там же. С. 107. ↩

19. - Муравьёва И. Фонды волостных комитетов ВКП(б) как источник по истории Тамбовского крестьянского восстания 1920-1921 годов // Грамота. 2017. № 6 (80). Ч. 2. С. 76. ↩

20. - Ленин В. И. О продовольственном налоге (значение новой политики и её условия) // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 43. С. 230. ↩

21. - Ленин В. И. К вопросу о национальностях или об “автономизации” // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 45. С. 357. ↩

22. - Баринов Д. Путь в оппозицию: причины студенческого протеста в Ленинграде 1920-х гг. // Вестник Самарского университета. 2022. Т. 28. № 3. С. 55. ↩

23. - Там же. С 54. ↩

24. - Там же. С. 55. ↩

25. - Тимкин Ю. Запах фракционности: левая оппозиция в Вятской губернской организации РКП(б) в 1923–1924 гг. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2021. Т. 20. № 1. С. 111. ↩

26. - Морозова Т., Шишкин В. Коммунистическая партия большевиков как советский социальный лифт в условиях новой экономической политики // Новейшая история России. 2020. Т. 10. № 4. С. 906. ↩

27. - Тимкин Ю. “Хождение крестьянина в компартию и обратно”: волостные крестьянские организации РКП(б) в 1918–1920 годах (по архивным материалам Вятской губернии) // Крестьяноведение. 2022. Т. 7. № 2. С. 56. ↩

28. - Там же. С. 58–59. ↩

29. - Там же. С. 58. ↩

30. - Тимкин Ю. Первая генеральная чистка РКП(б) 1921 г.: институциональное и человеческое измерение (по архивным материалам Вятской губернии) // Новейшая история России. 2022. Т. 12. № 1. С. 115. ↩

31. - Там же. С. 118. ↩

32. - Там же. С. 121. ↩

33. - Назаров О. Организационно-кадровая деятельность Секретариата ЦК РКП(б) в период между X и XI съездами РКП(б) // Сервис в России и за рубежом. 2012. С. 145. ↩

34. - Там же. С. 146. ↩

35. - Ленин В. И. VIII съезд РКП (б) 18–23 марта 1919 г. Доклад о партийной программе 19 марта // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 38. С. 170. ↩

36. - Ленин В. И. Об условиях приёма новых членов в партию // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 45. С. 19. ↩

37. - Там же. С. 20. ↩

38. - Назаров О. Организационно-кадровая деятельность Секретариата ЦК РКП(б) в период между X и XI съездами РКП(б) // Сервис в России и за рубежом. 2012. С. 148. ↩

39. - Ленин В. И. Об условиях приёма новых членов в партию // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 45. С. 20. ↩

40. - Назаров О. Организационно-кадровая деятельность Секретариата ЦК РКП(б) в период между X и XI съездами РКП(б) // Сервис в России и за рубежом. 2012. С. 149. ↩

41. - Баранов А. “Троцкистская” оппозиция в контексте консолидации партийно-государственной элиты на Юге России (1923–1924 гг.) // Гуманитарные и юридические исследования. 2019. С. 38. ↩