Иллюзия социализма и реальность капитала в СССР

Основа марксистской политической борьбы – это не заучивание лозунгов, а безжалостное вскрытие экономической сущности явлений. Если мы отбросим юридический фетишизм “советских” конституций и других законов и обратимся к анализу Монблана «фактического материала»¹ хозяйственной жизни СССР, то обнаружим строгую логику развития капитала.

Первое и самое яркое проявление этой логики обнаруживается уже в том, что СССР никогда не был вырезан из мирового капиталистического рынка. Вопреки мифам об автаркии, во время индустриализации изъятый у мелких производителей хлеб функционировал как классический товар: он выбрасывался на международные биржи по демпинговым ценам, чтобы авансировать капитал для закупки западных станков и технологий. После второй мировой войны экономика СССР ещё сильнее встроилась в международное разделение труда, став критически зависимой от мировых цен на энергоносители. Логика внутреннего накопления диктовалась суровой необходимостью выживания в межимпериалистической конкуренции на внешнем рынке.

Юридическая форма и бюрократия как государственная буржуазия

Сводить производственные отношения к их правовой оболочке – значит впадать в глубочайший юридический фетишизм. Именно это делают сталинисты, приравнивая государственную собственность к общенародной.

Троцкисты, с одной стороны, верно разоблачают эту иллюзию. Как писал сам Троцкий, отождествление государственной собственности со всенародным достоянием – это «основной софизм официальной доктрины»². Но, с другой стороны, сами троцкисты становятся жертвами выбора неверных критериев. В качестве доказательств социалистического характера экономики СССР они приводят либо высокие темпы роста – «язык железа, цемента и электричества»³, – либо историческую родословную строя, указывая, что огосударствление было проведено «по методу социальной революции»⁴. Иными словами, они оценивают систему не по реальному способу эксплуатации, а по её вторичным показателям, генезису и законодательным актам.

Более того, и сталинисты, и троцкисты сходятся в наивной вере в то, что в СССР якобы утвердилось централизованное планирование. В действительности то, что называлось “планом”, было лишь попытками буржуазного государства – чаще всего безуспешными – свести баланс в условиях бушующей стихии товарного производства.

В обоих случаях происходит фатальный идеалистический отрыв правовой формы и политической надстройки от реальных производственных отношений. Они забывают базовый постулат Маркса: критерий, по которому определяется характер экономического строя – это не политические заявления, не наличие партийного билета в кармане директора и даже не темпы роста промышленности сами по себе. Капитал – это объективное общественное отношение. Если в базисе повсеместно сохраняются товарное производство, деньги и наёмный труд, если рабочий отделён от средств производства и производит прибавочную стоимость, отчуждаемую – неважно, индивидуальным капиталистом или их группой, – то перед нами капитал, какими бы красными знамёнами ни прикрывался его генезис.

Национализация сама по себе не уничтожает этого отношения. Фридрих Энгельс в третьем отделе “Развитие социализма от утопии к науке” (1880) исчерпывающе показал:

«Современное государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капиталистическая машина, государство капиталистов, идеальный совокупный капиталист. Чем больше производительных сил возьмёт оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать. Рабочие останутся наёмными рабочими, пролетариями. Капиталистические отношения не уничтожаются, а, наоборот, доводятся до крайности, до высшей точки. Но на высшей точке происходит переворот. Государственная собственность на производительные силы не разрешает конфликта, но она содержит в себе формальное средство, возможность его разрешения»⁵.

Коммунизм – это преодоление частной собственности во всех её формах, в том числе и в государственной. Если бы в СССР произошло подлинное обобществление, то есть преодоление частной собственности в широком политэкономическом смысле, присвоения прибавочной стоимости одной частью общества за счёт эксплуатации другой, это означало бы не что иное, как социализм.

Историческая трагедия левой оппозиции, и в первую очередь Л. Троцкого, заключалась в том, что, оперируя марксистскими категориями, она сбилась с магистрального пути исторического материализма. Троцкий полагал, что власть в СССР принадлежала не буржуазии, а рабочему классу, но на уровне политической надстройки была узурпирована бюрократией, превратившейся в своеобразную бонапартистскую касту⁶.

В отличие от теоретиков “нового класса” (М. Шахтман, Т. Клифф, Б. Рицци, М. Джилас, М. Восленский и др.), Троцкий не считал бюрократию самостоятельным правящим классом, “висящим в воздухе”. Именно концепции “нового класса” разбиваются о критику молодого Маркса, который в работе “К критике гегелевской философии права” (1843) отмечал, что бюрократия – это феномен сугубо производный. Она есть «лишь “формализм” лежащего вне её самой содержания»⁷. Теоретики “нового класса” этого совершенно не понимали, пытаясь наделить бюрократию самостоятельной социально-экономической сущностью.

Троцкий же, прекрасно осознавая это, полагал, что этим содержанием является пролетарский базис (государственная собственность), на который бюрократия вынужденно опирается и который защищает. При этом надстройка в лице бюрократии приобретает двойственную историческую природу: защищая рабочий базис, она одновременно несёт в себе буржуазные тенденции, которые в будущем могут стать основой для реставрации капитализма.

Именно исходя из этой двойственной, но производной от пролетарского базиса природы бюрократии СССР, Троцкий делал вывод, что для спасения системы необходим лишь политический, а не социальный переворот.

Заявления сталинистов и троцкистов о “физическом исчезновении класса буржуазии” в СССР вскрывают их методологический объективизм. Капитал нуждается в своей персонификации. Как писал Маркс в первой главе “Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта” (1852):

«Люди сами делают свою историю, но они её делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого».⁸

Социальные процессы в принципе не могут происходить без участия конкретных людей. Если нет классического фабриканта в цилиндре, это не значит, что исчез капитал. Как отмечал Маркс, капиталист функционирует лишь как персонифицированный капитал, наделённый волей и сознанием.

Широко распространено мещанское видение, сводящее частную собственность исключительно к владению конкретным лицом конкретной фабрикой. Однако это черта лишь раннего капитализма. В условиях развитого государственно-монополистического капитализма право распоряжения капиталом концентрируется в руках государственной машины и монополий.

В СССР этот переход оформился политически, когда в первой половине 1920-х годов пролетариат утратил механизмы прямого рабочего контроля (Советы) над экономикой, лишившись тем самым политической власти. Государственный аппарат, слившись с правящей партией, оторвался от пролетарских масс и превратился в самостоятельное орудие капитала.

Часто звучит обывательский контраргумент: чиновник в СССР не мог передать завод по наследству, а значит, не являлся капиталистом. Но на стадии монополистического капитализма даже на Западе наследование давно происходит не в виде передачи отдельных предприятий или целых “промышленных империй”, а путём конвертации прибавочной стоимости в ликвидные активы – деньги, ценные бумаги, элитную недвижимость и материальные блага. Формирование огромных денежных накоплений, в том числе на банковских счетах, номенклатурных привилегий, спецраспределителей и закрытых систем обеспечения было формой отчуждения прибавочной стоимости. В этом плане “советская” система принципиально не отличалась от капиталистических государств Западной Европы.

Разумеется, не все 1,8 миллиона “советских” служащих (по данным ЦУНХУ Госплана СССР на 1940 год) были эксплуататорами; большинство из них принадлежало к классам наёмных рабочих или мелкой буржуазии, по уровню жизни не отличаясь от пролетарских масс. Высшие партийные и хозяйственные руководители, принимавшие инвестиционные решения и контролировавшие потоки прибыли – это специфическая часть буржуазии, персонифицирующая национальный капитал, поэтому ошибочно вслед за различными буржуазными и псевдомарксистскими теоретиками называть эту бюрократию “новым классом”.

Фундаментальная теоретическая ошибка сторонников всех подобных теорий состоит в том, что, по сути, они постулируют наличие в СССР некоего особого способа производства (госкапа/монокапитализма, азиатского способа производства, бюрократического коллективизма, неофеодализма и т. п.), промежуточного между капитализмом и коммунизмом, находят особый способ эксплуатации, но не расшифровывают её механизм. Если рабочих эксплуатировал государственный аппарат, то в чьих интересах? В своих собственных? Но если бы даже это было так, то факт эксплуатации рабочих в таком обществе непосредственно государством означал бы лишь то, что господствующий класс, владеющий средствами производства коллективно, совпадает с государственным аппаратом. Но какие методы эксплуатации этот господствующий класс применяет, мы бы по-прежнему не узнали, а потому не определили бы характер эксплуататорского класса и всего общества.

Однако в корне неверно полагать, причём даже в силу чисто эмпирических причин, что функции персонифицированного капитала в СССР выполняли исключительно высший партийный аппарат и номенклатура в целом. Значительная доля реальных капиталистов – особенно денежных – даже не состояла в партии. Функции распорядителей капитала брали на себя директора отдельных крупных предприятий, трестов, строительных управлений, а также лица, фактически владевшие колоссальным денежным и торговым капиталом. Экономический базис порождал классическую буржуазию на всех уровнях.

Многие эмпирические исследования вскрывают механику власти этой сложносоставной буржуазии. Например, американский историк Арч Гетти пишет:

«Мало кто доверял учреждениям или хотя бы верил в них; верили в людей. Всё базировалось на личных отношениях».⁹

Партийные и хозяйственные кланы, семейственность и круговая порука, пронизывавшие всю “советскую” систему сверху донизу, с точки зрения марксизма были отнюдь не просто наследием архаичной культуры. Это был реальный, базисный механизм самоорганизации класса капиталистов, спаянных совместным извлечением и распределением прибавочной стоимости. Неудивительно, что в недрах этой системы закономерно возродилась фигура, персонифицирующая весь национальный капитал: как известно, партийная верхушка постоянно называла Сталина «хозяином»¹⁰.

Двойственность переходного периода и первоначальное накопление

Ленин в 1918 году в работе “О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности” открыто признавал необходимость государственного капитализма, но исключительно как временного отступления в условиях разрухи и при строгом сохранении диктатуры пролетариата. Госкапитализм под контролем вооружённых рабочих – это шаг к социализму; госкапитализм без политической власти рабочих – это чистый капитализм. Именно второй путь реализовался в СССР.

Развивая эту мысль в 1921 году с переходом к НЭПу, Ленин рассматривал государственный капитализм уже не как главную опасность, а как своего рода “союзника” социализма в борьбе против мелкобуржуазной стихии и распылённого частного капитала. Введение НЭПа и ставка на развитие госкапитализма были не теоретической ошибкой, а осознанной сделкой с объективной реальностью – отчаянной попыткой удержать политическую власть в разорённой, изолированной крестьянской стране до подхода европейского пролетариата.

Ошибочно полагать, будто большевистский авангард проглядел капиталистическую угрозу, исходящую изнутри него самого. Уже на XI съезде РКП(б) в марте 1922 года Ленин открыто поставил диагноз надвигающегося термидора и признал, что государственная машина больше не подчиняется пролетариату:

«Вырывается машина из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда её направляют, а туда, куда направляет кто-то, не то нелегальное, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частнохозяйственные капиталисты, или те и другие, – но машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины. Вот основное, что надо помнить по вопросу о государственном капитализме».¹¹

Ленин не питал иллюзий относительно классовой природы госаппарата и детально описал механику того, как он поглотит революцию. Задаваясь вопросом, кто кем управляет – 4700 коммунистических управленцев в Москве или бюрократическая машина, – он ответил прямо: «не они ведут, а их ведут»¹².

Приводя историческую аналогию о завоевателях и побеждённых, он констатировал:

«Если народ, который завоевал, культурнее народа побеждённого, то он навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то бывает так, что побеждённый свою культуру навязывает завоевателю. Не вышло ли нечто подобное в столице РСФСР и не получилось ли тут так, что 4700 коммунистов (почти целая дивизия, и все самые лучшие) оказались подчинёнными чужой культуре? Правда, тут может как будто получиться впечатление, что у побеждённых есть высокая культура. Ничего подобного. Культура у них мизерная, ничтожная, но всё же она больше, чем у нас. Как она ни жалка, как ни мизерна, но она больше, чем у наших ответственных работников-коммунистов, потому что у них нет достаточного уменья управлять. Коммунисты, становясь во главе учреждений, – а их иногда нарочно так подставляют искусно саботажники, чтобы получить вывеску-фирму, – зачастую оказываются одураченными».¹³

Буржуазия, будучи побеждённой военно-политически, благодаря своей более развитой культуре управления и стихии товарного производства смогла навязать свою логику пролетарским победителям. Национализированная промышленность действовала в условиях сохранения рынка. Никуда не исчезали и частные капиталисты, существовавшие на протяжении всей истории СССР. На изолированной территории базис продиктовал форму надстройки. Какой бы теоретической безупречностью не отличались лучшие большевики, они не могли волевым усилием отменить объективные законы экономики. Сводить эту историческую катастрофу к банальному “недостатку теории” или бюрократическому заговору – значит отступать от исторического материализма в идеализм.

Подходя к проблеме с позиций исторического материализма, необходимо признать двойственный характер Октябрьской революции. Уничтожая пережитки феодализма, она радикально решала задачи, которые буржуазия решить уже не могла, и одновременно пыталась проложить путь к мировой пролетарской революции. Возникает закономерный вопрос: была ли у изолированной пролетарской диктатуры в разорённой крестьянской стране в 1921 году иная материальная альтернатива? Ленинская тактика всецело опиралась на отчаянную попытку “выиграть время” до победы революции на Западе. Но если пролетарская власть не могла долгое время управлять госкапитализмом, не перерождаясь, значит, изоляция революции в одной отсталой стране означала её фатальную, объективно неизбежную гибель. “Ошибка” Ленина состояла лишь в том, что он надеялся это время выиграть.

Здесь мы подходим к ключевому вопросу: почему же это время не было выиграно? Критикуя известную метафору Амадео Бордиги о революционном поезде, который никогда не проходил, следует констатировать: объективные экономические условия для социалистической революции на Западе были более чем зрелыми. Поезд действительно проходил, но субъективный фактор – революционный авангард, коммунистическая партия – оказался незрелым и опоздал на станцию, что наиболее трагически проявилось в поражении революции в Германии. Именно это поражение обрекло русский пролетариат на изоляцию.

Однако как исторические материалисты мы обязаны задаться вопросом: почему субъективный фактор оказался столь слаб? Мы не можем идеалистически сводить это к моральному падению, трусости или предательству вождей Второго Интернационала. Корни явления лежат в объективном развитии капитализма. Ещё Энгельс, наблюдая за английским рабочим движением, отмечал формирование слоя рабочей аристократии, подкупленной за счёт монополии британской буржуазии на мировом рынке. В эпоху империализма, как доказал Ленин, эта тенденция охватила все передовые капиталистические страны. Десятилетия относительно “мирного” капиталистического развития (с 1871 по 1914 год) создали мощную материальную базу для реформизма: внутренне сгнивший либерализм оживил себя в виде социалистического оппортунизма, проповедуя “социальный мир”. Западная буржуазия, опираясь на сверхприбыли от колониальной эксплуатации, блестяще освоила искусство обманывать и подкупать рабочих. Рабочие партии и профсоюзы на Западе структурно срослись с буржуазным государством, и предательство 1914 года стало лишь политическим оформлением этого материального процесса.¹⁴

Ленин переоценил готовность Запада к мировой коммунистической революции. Как марксист, он, безусловно, понимал диалектику объективного и субъективного: даже самые благоприятные объективные условия не приведут к крушению капитализма в отсутствие созревшего, политически независимого субъективного фактора. Ошибка Ленина заключалась не в теоретическом игнорировании этого закона, а в излишне оптимистичной оценке фактической зрелости европейского пролетариата на тот конкретный исторический момент. Гигантские производительные силы Запада и кризис империализма не могли сломить буржуазную систему без сильного и влиятельного в пролетарских массах революционного коммунистического авангарда. Коммунистам в Европе пришлось вести тяжелейшую борьбу не только с буржуазией, но и с колоссальным аппаратом социал-демократии, и на формирование этого субъективного фактора банально не хватило исторического времени. В итоге переоценка готовности Запада сделала большевиков заложниками тактики “капиталистического строительства” в изолированной России.

Отдельные коммунисты и передовые рабочие России уже в самом начале 1920-х годов были обеспокоены происходящим. Осенью 1923 года, на фоне массовых забастовок против снижения зарплат, группа “Рабочая правда”¹⁵ выпустила “Обращение к революционному пролетариату и всем революционным элементам, оставшимся верными борющемуся рабочему классу”, давшее точный классовый анализ зарождающейся номенклатуры:

«После успешной революции и гражданской войны перед Россией открылись широкие перспективы быстрого превращения в страну передового капитализма. В этом несомненное огромное достижение революции в октябре.

Но что изменилось в положении рабочего класса? – Рабочий класс России дезорганизован, в умах рабочих царит путаница: в стране ли они “диктатуры пролетариата”, как неустанно повторяет устно и печатно Коммунистическая партия или в стране произвола и эксплуатации, в чём убеждает их на каждом шагу жизнь? Рабочий класс влачит жалкое существование, в то время как новая буржуазия (т. е. ответственные работники, директора заводов, руководители трестов, председатели исполкомов и т. д.) и нэпманы роскошествуют и восстановляют в нашей памяти картину жизни буржуазии всех времён. А впереди снова долгие и тяжёлые годы борьбы за существование. Но чем сложнее обстановка, тем большая ясность и организованность нужна борющемуся пролетариату. […] Советская, партийная и профессиональная бюрократия и организаторы государственного капитализма находятся в материальных условиях, резко отличных от условий существования рабочего класса; само их материальное благополучие и устойчивость их общего положения зависят от степени эксплуатации и подчинённости им трудящихся масс; – всё это делает неизбежным противоречивость их интересов и разрыв между коммунистической партией и рабочим классом».¹⁶

Показательно, как теоретики троцкистской “Левой оппозиции” ещё до окончательной победы сталинской контрреволюции оправдывали извлечение прибавочной стоимости из рабочего класса ради нужд государственного накопления. Экономист Е. Преображенский разработал теорию “первоначального социалистического накопления”, а Лев Троцкий в докладе о промышленности на XII съезде РКП(б) в 1923 году, цитируя «очень интересный», по его мнению, пункт книжки неизвестного партийного профсоюзного работника, рассуждавшего о том, что «рабочий класс, стоя у власти, имеет возможность, когда это вызывается классовыми интересами, предоставлять промышленности кредит за счёт рабочей платы», комментировал:

«Другими словами, могут быть моменты, когда государство заработка не выплачивает или платит только половину, и ты, рабочий, кредитуешь своё государство за счёт заработной платы».¹⁷

Из-под маски “рабочего государства” всё более отчётливо была видна классическая капиталистическая эксплуатация.¹⁸

Что же собой представляет действительное первоначальное накопление капитала, Маркс объяснил в 24-й главе I тома “Капитала”. Это исторический процесс отделения производителя от средств производства:

«Итак, к чему сводится первоначальное накопление капитала, т. е. его исторический генезис? Поскольку оно не представляет собой непосредственного превращения рабов и крепостных в наёмных рабочих и, следовательно, простой смены формы, оно означает лишь экспроприацию непосредственных производителей, т. е. уничтожение частной собственности, покоящейся на собственном труде.

Частная собственность, как противоположность общественной, коллективной собственности, существует лишь там, где средства труда и внешние условия труда принадлежат частным лицам. Но в зависимости от того, являются ли эти частные лица работниками или неработниками, изменяется характер самой частной собственности. Бесконечные оттенки частной собственности, которые открываются нашему взору, отражают лишь промежуточные состояния, лежащие между обеими этими крайностями».¹⁹

В СССР насильственный акт первоначального накопления капитала развернулся в конце 1920-х – 1930-е годы. Коллективизация лишила миллионы крестьян – мелких собственников-производителей – земли. Национальный капитал, по признанию академика Юрия Ярёменко (последователя экономической школы Ф. Листа), получил «колоссальный ресурс – крестьянство», который он «разменял на индустриализацию»²⁰.

Вовлекая миллионы разорённых крестьян в капиталистическое земледелие и выталкивая часть из них в города, государство сформировало колоссальную резервную армию труда, лишённую собственности и вынужденную продавать свою рабочую силу государственным и частным предприятиям. Товарный характер аграрного сектора неразрывно связал всю экономику СССР действием закона стоимости.

Основной закон: наёмный труд и отчуждение

В работе “Наёмный труд и капитал” (1849) Маркс вывел непреложную формулу:

«Капитал предполагает наёмный труд, а наёмный труд предполагает капитал. Они взаимно обусловливают друг друга; они взаимно порождают друг друга».²¹

На протяжении всей истории СССР пролетарий продавал свою рабочую силу, которая тем самым сохранила свою ключевую товарную характеристику: она имела меновую стоимость (определяемую стоимостью средств существования рабочего и его семьи) и потребительную стоимость (способность создавать новую стоимость, бóльшую, чем стоит она сама). В СССР в полной мере функционировала базовая формула движения капитала, выведенная Марксом: Д – Т – Д’ (Деньги – Товар – Деньги с приращением). Государственные монополии авансировали капитал (Д) на покупку средств производства и рабочей силы, чтобы в процессе эксплуатации произвести товар (Т), извлечь прибавочную стоимость и получить возросший капитал (Д’).

Механизм этой эксплуатации с безупречной точностью описан в I томе “Капитала” (глава XIII, “Машины и крупная промышленность”):

«Если мы рассматриваем процесс производства с точки зрения процесса труда, то рабочий относится к средствам производства не как к капиталу, а просто как к средствам и материалу своей целесообразной производительной деятельности. На кожевенном заводе, например, он обращается с кожей просто как с предметом своего труда. Он дубит кожу не для капиталиста. Иное получится, если мы будем рассматривать процесс производства с точки зрения процесса увеличения стоимости. Средства производства тотчас же превращаются в средства высасывания чужого труда. И уже не рабочий употребляет средства производства, а средства производства употребляют рабочего. Не он потребляет их как вещественные элементы своей производительной деятельности, а они потребляют его как фермент их собственного жизненного процесса; а жизненный процесс капитала заключается лишь в его движении как самовозрастающей стоимости. […] Простое превращение денег в вещественные факторы процесса производства, в средства производства, превращает последние в юридический титул и принудительный титул на чужой труд и прибавочный труд».²² В итоге «деньги превращаются в капитал, […] капитал производит прибавочную стоимость и […] за счёт прибавочной стоимости увеличивается капитал». Таким образом, «накопление капитала предполагает прибавочную стоимость, прибавочная стоимость – капиталистическое производство, а это последнее – наличие значительных масс капитала и рабочей силы в руках товаропроизводителей»²³, т. е. капиталистов, присваивающих прибавочную стоимость.

Вульгарный социализм тяготеет к тому, чтобы искать разницу между классами исключительно в сфере распределения – в уровне доходов и потребления. Разумеется, марксизм не ограничивается этим обывательским критерием, так как первичным является отношение к средствам производства. Однако на макроэкономическом уровне динамика капиталистического производства неизбежно ведёт к концентрации богатства у представителей господствующего класса. Маркс писал в той же XIII главе I тома “Капитала”:

«[…] накопление богатства на одном полюсе есть в то же время накопление нищеты, муки труда, рабства, невежества, огрубения и моральной деградации на противоположном полюсе, т. е. на стороне класса, который производит свой собственный продукт как капитал».²⁴

Хотя уровень дохода – необходимый критерий классовой принадлежности больших социальных групп на макроэкономическом уровне, его, как правило, нельзя применять к отдельным индивидам, особенно в пограничных ситуациях. Исключение составляют лишь те самые “полюса” Маркса, где разрыв в доходах исчисляется порядками (в десятки, сотни и тысячи раз). В таких экстремальных случаях количественный критерий безошибочно определяет класс конкретного человека: представитель 1 % самых богатых людей капиталистической страны в принципе не может быть пролетарием, а входящий в 1 % самых бедных – буржуа.

В такой разновидности капиталистического общества, которое было в СССР, где реальное отношение людей к собственности было задрапировано красными знамёнами, а общая статистика социального расслоения была «окутана непроницаемым покровом»²⁵, как верно подметил Троцкий, критерий наличия вопиющих сверхдоходов становится одним из самых простых и надёжных индикаторов для тех, кто хочет установить действительную природу глубинных экономических процессов.

Товарно-денежные отношения в СССР не исчезали ни на минуту. Об этом можно прочитать даже в литературе сталинистского времени: «В деньгах выражаются издержки производства всех отраслей народного хозяйства, стоимость всего социалистического общественного продукта».²⁶

Безжалостная логика капиталистического расширенного воспроизводства была очевидна даже для честных буржуазных исследователей, которые в этом вопросе иногда были даже больше марксистами, чем, например, Троцкий. В то время как последний ошибочно считал, что «социализм доказал своё право на победу не на страницах “Капитала”, а на хозяйственной арене, составляющей шестую часть земной поверхности»²⁷, американский экономист, создатель метода межотраслевого баланса Василий Леонтьев констатировал, что секрет “советских” темпов роста не имеет отношения к социализму, а в точности описывается марксовой теорией накопления капитала:

«Основное положение, которое объясняет высокие темпы развития советской экономики, достаточно просто. Оно было чётко сформулировано почти двести лет назад Адамом Смитом, а более доступным языком – Бенджаменом Франклином. Для быстрого увеличения своих доходов необходимо направить как можно большую их часть – а затем и ещё большую – на инвестиции в производственный капитал. Это означает, что необходимо сократить потребление, понижая таким образом жизненный уровень масс, необходимо в то же время заставлять их работать в поте лица. Маркс в своей теории накопления капитала описывает точно такой же процесс […]. Низкая заработная плата означает низкий уровень потребления. Высокая прибыль, т. е. высокий “уровень эксплуатации”, означает высокую скорость накопления».²⁸

В 1950 году денежные доходы крестьянского двора в СССР составляли менее 100 рублей в месяц, в то время как оклад министра достигал 20 тыс. рублей (разница в 200 раз, не считая закрытых спецраспределителей, дач и т. п.). Более того, система порождала легальных миллионеров и индивидуальных денежных капиталистов. Беспартийный на тот момент академик Игорь Курчатов – “советский Оппенгеймер”, отец “советской” атомной бомбы – правительственным постановлением от 21 марта 1946 года получил премию в 500 тыс. рублей (причём до этого ему уже была выдана аналогичная сумма), автомашину ЗИС-110, двойной оклад и особняк в личную собственность. Также будучи беспартийным, “пролетарский” писатель Максим Горький за один только 1928/29 год получил 143 955 рублей гонораров²⁹ – сумму, ради которой рабочему пришлось бы трудиться у станка десятилетиями. Наличие таких сверхдоходов доказывает, что прибавочная стоимость, выкачанная из пролетариата, трансформировалась не только в новые заводы, но и в гигантский фонд личного обогащения правящей верхушки и её научной и идеологической обслуги.

Сдельная плата, «наиболее соответствующая», по словам Маркса, «капиталистическому способу производства»³⁰ (“Капитал”, т. I, гл. XIX), стала фундаментом ранней “советской” промышленности (стахановщина). Это классический механизм извлечения относительной прибавочной стоимости.

Конфликт труда и капитала носил реальный характер, открытым выражением которого стал, например, расстрел бастующих рабочих в Новочеркасске в 1962 году – акт защиты монополии буржуазии на прибавочную стоимость. Однако по мере исчерпания террористических методов управления система перешла к повременно-премиальной оплате, что породило колоссальное отчуждение. В позднем СССР классовая борьба приняла скрытую форму: абсолютное падение трудовой дисциплины и производительности по принципу “вы делаете вид, что платите, мы делаем вид, что работаем”. Апогеем этого явления стало тотальное отчуждение рабочего класса. Ю. Ярёменко весьма точно описал этот процесс:

«Люди [академик предпочитает использовать абстрактное “люди” вместо конкретного “наёмные рабочие”] привыкли жить под плановым прессом, играть с государством в антагонистические игры: кто кого обманет […] сложился стереотип негативного поведения: произвести как можно меньше […] и обмануть».³¹ В результате отчуждения пролетариата «на нашем производстве вместо социализации происходит активная десоциализация, обучение антиобщественным навыкам. Возникает асоциальный тип человека […]. Многие просто спиваются. Но даже те, кто не деградировал, кто себя ценит и хочет зарабатывать, – что это за люди? Это асоциальные личности, которым крайне трудно интегрироваться в социальный коллектив. Главная их черта – сильный негативизм. Это отнюдь не “классовое самосознание”, если понимать под ним стремление к социальной консолидации, отстаиванию общих интересов».³²

Для марксиста нет ничего удивительного в том, что наёмный труд воспринимается пролетариями не как свободная деятельность, а исключительно как внешняя, враждебная сила. Этот факт должен подталкивать рабочего к борьбе против господства капитала. Находящемуся же на службе у капитала научному работнику Ярёменко не остаётся ничего иного, кроме как сожалеть по поводу недополученной в связи с этим прибавочной стоимости.

Универсальным законам накопления строго подчинялось и развитие государственного капитала. Централизация средств производства в форме огосударствления позволила системе добиться значительного индустриального ускорения. Государство направляло изымаемую у наёмных рабочих прибавочную стоимость на межимпериалистическую конкуренцию. Тот же Ярёменко, наблюдательный свидетель происходивших в СССР процессов, пишет, что «делёж» прибавочной стоимости «проходил в соответствии с существовавшей системой приоритетов», а «мировая экспансия и великодержавные интересы являлись тем началом, которое определяло всю эту иерархию»³³.

СССР доказал свою империалистическую зрелость в ходе второй мировой войны, приняв непосредственное участие в новом разделе мира наряду с другими хищниками. Это стало максимальной точкой падения пролетарского интернационализма и неоспоримым доказательством того, что СССР был полностью интегрирован в глобальный капиталистический рынок. Однако империализм далеко не сводится к агрессивной внешней политике или территориальным аннексиям, он имеет экономическую природу и является специфической стадией развития капитала. Послевоенный СССР в полной мере реализовал её базовые признаки, включая вывоз капитала. Создание “смешанных советско-иностранных акционерных обществ” в Восточной Европе и Азии, а также неэквивалентный обмен в рамках Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), где торговля велась с опорой на мировые цены, превратили страны “народной демократии” в рынок сбыта и источник сверхприбылей для национального капитала СССР. Таким образом, аннексии, репарации и вывоз капитала в страны СЭВ представляли собой империалистическую политику под красным флагом. Пролетарский интернационализм превратился в пустую фразу.

Как констатирует вполне респектабельный буржуазный историк В. А. Шишкин, Коминтерн уже в 1920-е годы выступал в качестве ширмы, а подлинным курсом внешней политики СССР стало стремление «обеспечить национальные […] интересы страны», что на практике означало реализацию «традиционных интересов дореволюционной России»³⁴. Внешняя политика СССР окончательно превратилась в функцию защиты и расширения сферы влияния национального капитала.

Иллюзия плана: почему средства производства оставались товарами

Разрушение мифа о “социалистическом планировании” требует перехода от анализа юридических вывесок к анатомии самого производственного процесса. Троцкистская и сталинистская аргументация десятилетиями цеплялась за один и тот же спасательный круг: они утверждали, что поскольку средства производства в СССР (станки, сырьё, заводы) распределялись Госпланом, а не продавались на свободном рынке, они якобы перестали быть товарами.

В 1952 году в работе “Экономические проблемы социализма в СССР” Сталин, пытаясь спасти идеологический фасад, заявил, что закон стоимости в СССР ограничен сферой предметов потребления, а средства производства товарами не являются. С точки зрения марксизма, это теоретический абсурд.

«За исключением той части продукта, которую производители постоянно непосредственно употребляют снова в качестве средств производства, для капиталистического производства имеет силу следующее общее положение: все продукты поступают на рынок в качестве товаров и для капиталиста обращаются поэтому как товарная форма его капитала, как товарный капитал, независимо от того, должны ли и могут ли эти продукты по своей натуральной форме, по своей потребительной стоимости функционировать как элементы производительного капитала (как элементы процесса производства), т. е. как средства производства и, следовательно, как основные или оборотные элементы производительного капитала; или же они могут служить только в качестве предметов индивидуального, а не производительного потребления. Все продукты в качестве товаров выбрасываются на рынок; поэтому все средства производства и предметы потребления, все элементы производительного и индивидуального потребления должны быть снова извлечены с рынка посредством купли их как товаров»³⁵ (К. Маркс, “Капитал”, т. II, гл. X).

Невозможно изолировать закон стоимости в одном цехе. Экономика СССР базировалась на институте хозрасчёта. Каждое предприятие имело собственный баланс и расчётный счёт. Отношения между государственными заводами оформлялись коммерческими договорами, а споры решались через арбитраж с выплатой неустоек. Маркс ясно объяснял в первой главе I тома “Капитала”:

«Только продукты самостоятельных, друг от друга не зависимых частных работ противостоят один другому как товары».³⁶

В действительности экономика СССР представляла собой не единый гармоничный механизм, а арену беспощадной рыночной борьбы обособленных корпораций. Иллюзия об СССР как об абсолютно монолитном “едином государственно-капиталистическом тресте” разбивается о реальность товарного производства. В действительности – и в принципе иначе при капитализме быть не может – абсолютного единства не было даже на уровне внешнего рынка или найма. “Советские” предприятия действовали как обособленные товаропроизводители, жёстко конкурируя между собой за рабочую силу и за экспортно-импортные заказы. Однако эта рыночная раздробленность диалектически сочеталась с классовым синтезом: выступая в качестве комитета по делам буржуазии, государство СССР обеспечивало общие условия воспроизводства. Оно железной рукой защищало интересы всех фракций национального капитала от рабочего класса внутри страны, а на внешнем рынке – оберегало их совокупные позиции от конкурирующих капиталов.

Различные фракции номенклатуры и беспартийные управленцы де-факто действовали как конкурирующие частные собственники. Субъектами этой конкуренции выступали промышленные министерства, отраслевые ведомства, главки (главные управления), тресты и руководители отдельных заводов, совхозов и колхозов.

Ярчайшим примером такой внутривидовой конкуренции была борьба в военно-промышленном комплексе. Конструкторские бюро Королёва, Челомея и Янгеля десятилетиями вели беспощадную борьбу за бюджеты, дублируя ракетные программы друг друга. Их руководители использовали жёсткий лоббизм, политические интриги и связи в Политбюро, чтобы выбить финансирование и ресурсы именно для своих предприятий, топя проекты конкурентов. Подобная борьба за фонды капиталовложений, дефицитное сырьё, высококвалифицированную рабочую силу и долю в распределении прибавочной стоимости шла между всеми министерствами. Это была классическая конкуренция капиталов.

Юридически принадлежа государству, экономически заводы СССР функционировали как обособленные товаропроизводители. Сам процесс так называемого “планирования” скрывал жёсткую конкурентную борьбу этих обособленных корпораций-ведомств. Как признавал Ю. Ярёменко, «в Госплане и Госснабе действительно шёл торг по поводу распределения ресурсов […], взаимное силовое давление и установление некоего равновесия в этих переговорах»³⁷. Государственный план не предшествовал производству, а тащился у него в хвосте. Он был формой легализации уже сложившегося соотношения сил между конкурирующими главками, «латанием дыр, обречённым на провал», а сама система «совершенно не понимала сама себя»³⁸. Двойственный характер товара – как единства потребительной стоимости и стоимости – неумолимо разрывал якобы плановую экономику изнутри. Фундаментальное противоречие товарного производства – противоречие между конкретным и абстрактным трудом – не было преодолено. Конкретный труд рабочих создавал качественно различные вещи (станки, обувь, хлеб), но система оценивала их исключительно в деньгах, то есть как сгустки качественно однородного абстрактного общественно необходимого труда, как стоимость.

Капиталистическое производство в СССР, как и везде, было нацелено на производство стоимости, а не полезных вещей. Диктатура валового показателя (“вала”) привела к триумфу меновой стоимости над реальными потребностями общества. Государству, конкурирующему на мировом рынке, требовалось накопление абстрактного богатства. Заводам спускали план в абстрактных единицах (рублях или тоннах). Завод люстр гнал тяжеленные бронзовые конструкции вместо лёгких светильников, потому что так было проще выполнить план в рублях и получить долю прибавочной стоимости (премии).³⁹ Потребительная стоимость безжалостно приносилась в жертву капиталистическому самовозрастанию “вала” под диктатом абстрактного труда.

Открытым признанием торжества закона стоимости фактически стала экономическая реформа 1965 года (реформа Косыгина – Либермана). Она сократила количество агрегированных плановых показателей за счёт устранения таких показателей, как уровень производительности труда, себестоимость продукции, а также численность занятых и средняя заработная плата. Вместо них вводились прибыль и рентабельность продукции по отношению к стоимости основных оборотных фондов. Также в качестве основного показателя объёма производства был установлен объём реализованной продукции вместо объёма валовой продукции. Это был важнейший шаг, во всей красе продемонстрировавший обособленный, капиталистический характер “советских” предприятий, который был таковым и до этого момента, но в гораздо большей степени маскировался “социалистической” риторикой официальных документов.

Эмпирическое подтверждение логики самовозрастания капитала и существования обособленных групп собственников среди бюрократии даёт академик Ю. Ярёменко:

«В это время КПСС уже перестала быть абсолютным авторитетом. […] Крупные министерства, ведомства – все эти административные монстры – почувствовали свою независимость от КПСС. Я имею в виду прежде всего армию, военную промышленность, отчасти КГБ, далее Совмин […]. Особо в этом списке следует назвать торговлю, которая коррумпировала многие этажи власти и вкупе с ними образовала своё суперведомство. […] Агропром […] напоминал человека, которого постоянно обделяют за общим столом, и все попытки Агропрома выбить себе какие-то права не имели успеха.

Все эти структуры рвали на части имеющиеся в стране ресурсы, но им всё равно было их мало, так как они имели колоссальные ресурсоёмкие программы, очень часто не связанные ни с какими реальными проблемами. Экономика, как и армия, просто была пространством для расширения бюрократических структур того или иного административного монстра. В этом смысле их рост приобрёл как бы иррациональные черты, став средством бюрократического самовоспроизводства […] они стремились к тому, чтобы было больше заводов, больше капиталовложений».⁴⁰

Это не что иное, как чисто капиталистическая жажда накопления ради накопления.

Сам хвалёный метод централизованного планирования в СССР являлся фетишем. Как указывал В. Леонтьев, попытки западных экономистов разгадать научный секрет “советского планирования” провалились, потому что «до сих пор такого метода вообще не существует». Плановая система СССР напоминала Леонтьеву «говорящую лошадь: удивительно не то, о чём она говорит, а то, что она вообще умеет разговаривать».

И дело даже не в том, что пресловутый “балансовый метод” не содержал никаких математических и экономических алгоритмов, способных научно увязать спрос и предложение миллионов товаров. Суть в том, что низкий уровень производительности, и самое главное отсутствие реального обобществления производства делало планирование в принципе невозможным. Любое изменение в плане рушило все производственные цепочки, поэтому на практике «окончательная доводка осуществляется неформальным методом проб и ошибок в ходе непосредственной повседневной работы»⁴¹. Официальная же “советская” политэкономия, призванная маскировать этот хаос капитализма, по меткому замечанию того же Леонтьева, «оставалась […], по существу, бесплодной», будучи «громоздким, бесстрастным и непоколебимым памятником Марксу, который поддерживается множеством хранителей и у подножия которого время от времени обновляются свежие цветы и мимо которого проходят нескончаемым потоком вереницы людей, преисполненных чувством долга»⁴².

Миф о “жёстком фондировании” ресурсов в СССР разбивается о факт господства стоимостных показателей. Распределение средств производства осуществлялось в первую очередь через деньги, тогда как натуральные показатели играли лишь вспомогательную роль, то есть именно так, как происходит при капитализме. Марксистская логика железна: подлинное обобществление производства исключает товарно-денежные отношения, поскольку единому нерыночному хозяйству деньги не нужны. Сохранение же стоимостных оценок неопровержимо доказывает, что предприятия оставались обособленными товаропроизводителями. Следовательно, “советский план” не преодолевал рыночную анархию, не отменял товарного характера базиса, а полностью функционировал в условиях рынка.

Товарно-денежные отношения стихийно прорывались даже в святая святых административной системы. Гетти, опираясь на доклады Комиссии партийного контроля, приводит поразительный факт: система коммерческого бартера опутала работу власти до такой степени, что «сделки проворачивают даже в буфетах Винницкого обкома партии»⁴³.

Закон стоимости действует как слепой закон природы:

«стоимостный характер продуктов труда утверждается лишь путём их проявления как стоимостей определённой величины. Величины стоимостей непрерывно изменяются, независимо от желания, предвидения и деятельности лиц, обменивающихся продуктами. В глазах последних их собственное общественное движение принимает форму движения вещей, под контролем которого они находятся, вместо того чтобы его контролировать. Необходимо вполне развитое товарное производство для того, чтобы из самого опыта могло вырасти научное понимание, что отдельные частные работы, совершаемые независимо друг от друга, но всесторонне связанные между собой как звенья естественно выросшего общественного разделения труда, постоянно приводятся к своей общественно пропорциональной мере. Для появления этого научного понимания необходимо вполне развитое товарное производство потому, что общественно необходимое для производства продуктов рабочее время прокладывает себе путь через случайные и постоянно колеблющиеся меновые отношения продуктов частных работ лишь насильственно в качестве регулирующего естественного закона, действующего подобно закону тяготения, когда на голову обрушивается дом» (К. Маркс, “Капитал”, т. I, гл. I).⁴⁴

Иллюзия тотального планирования разбивалась о практику: система “плановых органов” органично дополнялась теневым, но массовым институтом толкачей (снабженцев). Директора заводов регулярно отправляли экспедиторов с неучтёнными деньгами (“чёрными кассами”) или бартером на другие предприятия, чтобы выменивать сырьё и станки вопреки директивам Госснаба. Эта практика – одно из многочисленных, но ценных именно своей очевидностью эмпирических доказательств того, что средства производства в СССР циркулировали как классические товары. Там, где не было возможности свести баланс, обособленные производители восстанавливали обменные пропорции через фактический рынок.

Теневой капитал: прорыв закона стоимости

Капиталистическая система СССР, подчиняясь слепому закону производства ради производства, перенакопила средства в тяжёлой индустрии (Подразделение I, по Марксу), жёстко подавляя сферу массового потребления (Подразделение II). «Гражданская промышленность, – отмечает Ярёменко, – начала своё фиктивное развитие на пустом ресурсном пространстве […]. Фикция проявлялась в фиктивных планах, в фиктивных отчётах».⁴⁵

Закон стоимости стихийно прорывался туда, где норма прибыли была наивысшей – в дефицитный ширпотреб. Теневая экономика (масштабы которой, по оценкам Госкомстата, к 1990 году достигли 100 млрд рублей) – это не криминальное отклонение, и уж тем более не результат банального недосмотра “милиции” или недоработок ОБХСС. Это был необходимый, хотя и уродливый, структурный элемент отсталого капитализма. Сосредоточив гигантские капиталы в производстве средств производства, неповоротливая государственная машина органически не справлялась с наполнением рынка потребительскими товарами. Теневой сектор объективно компенсировал эту структурную неполноценность, органично пронизывая базис капиталистической системы. О её существовании знали все. Уже знакомый нам Ярёменко констатирует:

«Теневая экономика существовала и в торговле, и в производстве, и в снабжении».⁴⁶

“Общенародная” собственность служила удобной юридической оболочкой. Дело Николая Павленко, создавшего в 1940–1950-х годах крупную строительную корпорацию под вывеской военной части, показало, что государственная структура может выступать ширмой для извлечения прибыли индивидуальным частным собственником. Павленко заключал договоры, нанимал рабочих, извлекал прибавочную стоимость и распределял дивиденды, идеально вписавшись в экономику сталинизма.

Природа этого симбиоза была вскрыта ещё в 1927 году Юрием Лариным в работе “Частный капитал в СССР”. Ларин эмпирически доказал, что государственный аппарат СССР в первые годы НЭПа сам стал инкубатором буржуазии: через систему “агентских” контрактов государственные средства перетекали в частные карманы. Суть этих контрактов (так называемого комиссионерства) заключалась в том, что неповоротливые государственные тресты и синдикаты, не имея собственной гибкой сети розничного сбыта и заготовок сырья, нанимали частных дельцов (нэпманов) в качестве своих официальных представителей и снабженцев. На практике это принимало две основные формы:

Во-первых, в сфере сбыта. Государственные монополии (например, Текстильсиндикат или Кожсиндикат) выдавали частному лицу дефицитные промышленные товары в кредит на реализацию. Выступая под вывеской “агента гостреста”, частник получал товар по твёрдым оптовым ценам, но реализовывал его на местах по взвинченным спекулятивным расценкам. Возвращая государству лишь базовую стоимость партии, львиную долю сверхприбыли агент клал себе в карман. По сути, частник торговал государственным товаром, пользуясь государственным же кредитом.

Во-вторых, в сфере заготовок. Государство выдавало частнику-посреднику огромные денежные авансы для скупки у крестьян хлеба, льна, пушнины или сырых кож для нужд промышленности. Пользуясь казёнными деньгами как беспроцентным капиталом, такой агент скупал сырьё по дешёвке, сдавал государственным предприятиям лишь часть товара (часто – худшего качества), чтобы формально закрыть аванс, а лучшую часть пускал в спекулятивный оборот на свободном рынке, либо перепродавал тем же самым государственным заводам через цепочку подставных “лжекооперативов”.

Таким образом, как метко продемонстрировал Ларин, типичный нэпман-оптовик зачастую вообще не имел собственного первоначального капитала и не рисковал своими деньгами. Он паразитировал на беспроцентных государственных ссудах и товарных кредитах, превратив сами институты государства в дойную корову для выкачивания прибавочной стоимости и личного капиталистического накопления.

Ларин убедительно документировал, что уже тогда огромный слой фактических капиталистов формировался вне правящей партии. Владея денежным и торговым капиталом, выступая арендаторами, подрядчиками или руководителями смешанных обществ, эти дельцы даже не состояли в ВКП(б), но реально распоряжались прибавочной стоимостью. В то время до 30 % наёмных работников в СССР трудились на частных лиц. В период НЭПа частный капитал контролировал свыше 50 % розничного товарооборота и более 20 % оптового. Это был закономерный результат товарного производства: оно неизбежно порождает капитал в условиях, когда между отраслями нет прямой потребительской связи, а государство не в силах выстроить её искусственно.

Эта тенденция функционирования капитала, обособленного от партийного билета, никуда не исчезла и в более поздние периоды. Функции персонифицированного капитала всё активнее брали на себя директора торговых баз, руководители промышленных цехов и артелей. Яркими примерами служат подпольные миллионеры 1960-х годов: от куратора трикотажных фабрик в Киргизии Зигфрида Газенфранца и его компаньона Исаака Зингера до знаменитого директора Елисеевского гастронома Юрия Соколова. Они оперировали миллионными капиталами, извлекали прибавочную стоимость, инвестировали средства в расширенное воспроизводство и вели конкурентную борьбу. Ещё более показательны “внутренние офшоры” 1960–1980-х годов. Теневые синдикаты использовали учебно-производственные комбинаты Всесоюзного общества глухонемых, имевшие налоговые льготы. Инвалиды по слуху стали объектом классической сверхэксплуатации. На государственном оборудовании производился неучтённый товар. Теневые пайщики делили прибавочную стоимость, а официальные руководители заводов и представители репрессивного аппарата получали фиксированную ренту за прикрытие.

Историк Марианна Жевакина в исследовании цеховиков СССР наглядно описывает двойственную природу этой системы: официально оставаясь государственным предприятием, “социалистический” завод служил лишь прикрытием и бесплатной инфраструктурой (здания, сырьё, станки) для функционирования «тайной частной фирмы». Эти подпольные капиталисты прямо называли себя «пайщиками» или «дольщиками». Они инвестировали личный капитал и присваивали львиную долю прибавочной стоимости – неоплаченного труда рабочих. При этом официальное руководство предприятия (директор, бухгалтер, техрук) превращалось в банальных рантье. Они получали от цеховиков фиксированную ежемесячную ренту за молчание и предоставление государственных мощностей, которую сами дельцы цинично называли «твёрдой ставкой» или «окладом». Многие из таких теневых капиталистов принципиально оставались беспартийными, предпочитая числиться простыми мастерами или рабочими, в то время как формальные партийные начальники оказывались у них на содержании. Функционируя по жёстким законам капиталистического рынка, эти нелегальные предприятия проходили через классические циклы концентрации и централизации капитала: они переживали слияния (для подавления конкуренции), реструктуризации и разделения цехов. А коммерческие споры о распределении прибавочной стоимости они решали через институт неформальных третейских судов.⁴⁷

Юридический “хозяин” в лице государства оказался в прямом экономическом подчинении у фактического владельца капитала.

Системный кризис и легализация капитала

СССР рухнул не из-за “предательства” номенклатуры, а под тяжестью неразрешимых базисных противоречий, в основе которых лежала экономическая отсталость и вызванная ею низкая производительность труда.

Для марксизма вопрос производительности не является сугубо техническим – это фундаментальный критерий исторической легитимности любого способа производства. В третьем томе “Капитала” (глава XV) Карл Маркс категорически указывал, что историческая задача и оправдание капитала состоят именно в беспрецедентном развитии производительных сил общественного труда: «Именно этим он бессознательно создает материальные условия более высокой формы производства»⁴⁸. Капитализм имеет историческое право на существование лишь до тех пор, пока способен революционизировать базис и повышать производительность. Если конкретная политическая система не способна выполнять эту роль, она объективно обречена.

Экономика СССР, развиваясь по законам товарного производства, столкнулась с классической капиталистической тенденцией, описанной Марксом: ростом органического строения капитала (c/v, где c – постоянный капитал, а v – переменный) и неуклонным падением нормы прибыли. Эмпирические данные экономической истории безжалостны: СССР не смог обеспечить опережающую производительность капитала по сравнению с Западом.

Во-первых, к 1970-м годам экстенсивная модель накопления исчерпала себя: демографический ресурс деревни иссяк, что привело к падению нормы прибыли. Государство исчерпало резервную армию труда. Подтверждение этому мы находим у наблюдательного Ярёменко:

«По мере исчерпания мощной подпитки рабочей силы в промышленности за счёт сферы сельского хозяйства мы всё больше начинали жить за счёт трудовых ресурсов городов – за счёт людей, которые, приехав из села, прошли через “лимит”».⁴⁹

Во-вторых, лишившись возможности экстенсивно втягивать новый живой труд (v), система попыталась компенсировать это колоссальными вливаниями постоянного капитала (c) – строительством новых заводов, производством гигантского количества станков и добычей сырья. Однако это привело к катастрофическому падению фондоотдачи. По данным официального статистического ежегодника Госкомстата “Народное хозяйство СССР за 70 лет” (1987), выпуск продукции на единицу стоимости производственных основных фондов (основного капитала) в “сфере общественного производства” стремительно падал: если принять показатель 1970 года за 100 %, то к 1980 году он снизился до 74 %, а к 1986 году обвалился до 64 %. По расчётам же макроэкономиста Г. И. Ханина, изложенным в его труде “Динамика экономического развития СССР” (1991), реальная картина была ещё более удручающей: фондоотдача неуклонно падала начиная с конца 1950-х годов, снижаясь в среднем на 3 % ежегодно в период застоя. Капитал неумолимо “тяжелел”: рост стоимости основных производственных фондов (мёртвого труда) многократно обгонял рост национального дохода (вновь созданной стоимости). Государству приходилось авансировать всё больше и больше средств производства просто для того, чтобы удерживать темпы роста от окончательного обрушения. Это классический кризис перенакопления капитала, когда накопленная масса мёртвого труда обесценивается из-за неспособности извлечь достаточную массу прибавочной стоимости для поддержания нормы прибыли.

В-третьих, включённость СССР в мировой капиталистический рынок (зависимость от нефтяного экспорта и импорта технологий) сделала его беззащитным перед глобальным кризисом.

В конечном счёте именно мировой рынок, как высший арбитр закона стоимости, вынес безжалостный экономический приговор “советской” системе, неспособной производить абстрактное богатство так же эффективно, как западный капитал.

Здесь важно развеять миф буржуазной пропаганды и некоторых “марксистов” (видящих в этом сбывшийся прогноз Троцкого) о том, что так называемый “переход к рынку” был вызван осознанным желанием номенклатуры легализовать свои капиталы. Во-первых, это субъективное стремление разделяли далеко не все её представители: об обратном свидетельствуют апелляции к “социализму” на XXVIII съезде КПСС, конфликт центра с регионами и августовский путч 1991 года. Во-вторых – и это главное – чьи-либо субъективные желания в принципе не являлись и не могли являться определяющей объективной причиной перехода системы к открыто буржуазной форме.

Отсутствие бумаг с гербовой печатью ничуть не мешало высшей бюрократии распоряжаться государственными ресурсами как своими личными. Она обладала колоссальными средствами на банковских счетах, имела неограниченный доступ к спецраспределителям, элитной недвижимости и другим материальным благам и без всяких юридических титулов обеспечивала своим детям роскошное будущее. Дети “советской” номенклатуры – так называемая “золотая молодёжь” – занимали тёплые места в структурах Министерства внешней торговли, дипломатическом корпусе и загранпредставительствах, получая прямой доступ к валютным потокам и западному уровню потребления.

Лишь осознав исторический тупик системы (ввиду падения нормы прибыли и краха производительности капитала) и почувствовав угрозу потери этого фактического контроля в условиях кризиса, номенклатура, окончательно сросшаяся с теневым сектором, инициировала Перестройку.

Процессы 1990-х годов были перераспределением и приватизацией уже накопленного, высококонцентрированного капитала. Фракции государственного аппарата и теневого сектора просто воспользовались удобным случаем, чтобы отбросить фикцию “социализма” и юридически закрепить за собой средства производства.

Классовая преемственность этого процесса абсолютна. Арч Гетти прямо констатирует:

«В ходе процесса приватизации личные связи имели значение больше, чем когда-либо прежде […]. Легче всего было тем, кто в советские времена работал в номенклатурной элите и просто сохранил отношения с бывшими коллегами. Советская коммунистическая партия исчезла, а номенклатура уцелела».⁵⁰

После краха СССР эта система управления капиталом никуда не исчезла, она просто обнажила свой базис:

«Кланы уже не связаны исключительно с партийной номенклатурой, они существуют внутри финансово-банковской, промышленной администрации и множества других сил, очевидно не имеющих отношения к государству, либо частично их охватывают. Их состав кажется более рыхлым и изменчивым, так как члены клана могут свободнее присоединяться к сетям и покидать их».⁵¹

Этот переход сопровождался колоссальным уничтожением производительных сил (массовое закрытие заводов). С точки зрения марксистской политэкономии, физическое уничтожение перенакопленного, ставшего излишним капитала является классическим, объективным механизмом разрешения капиталистического кризиса – сбросом балласта нерентабельного постоянного капитала для восстановления нормы прибыли.

В этом же сугубо политэкономическом контексте следует рассматривать и “парад суверенитетов”. За фасадом “национально-освободительных движений” и “народных фронтов” скрывался прямой экономический сепаратизм региональных фракций буржуазии. Республиканские элиты стремились разорвать институциональную связь с союзным центром исключительно ради обеспечения своей безраздельной монополии на местные ресурсы.

То, что буржуазная публицистика стыдливо называет “разгулом криминала” 1990-х годов, в действительности было кровавой фазой перераспределения капитала. Когда началась физическая делёжка производительных сил (вроде портов и металлургических комбинатов), единый репрессивный аппарат государства фрагментировался на наёмные отряды, обслуживающие разные фракции буржуазии. Феномен “крыши в погонах”, при котором кадровые офицеры спецслужб выступали заказчиками убийств конкурентов, наглядно доказывает марксистский тезис: правоохранительный аппарат является машиной насилия в интересах капитала. Криминальные авторитеты и полковники “милиции” играли одну и ту же историческую роль: они сплавляли разрозненные осколки “советского” капитала в новую частно-олигархическую монополию.

Историческая задача пролетариата

Сама товарная форма продукта в СССР содержит в себе ответ на вопрос о его природе. Как писал Маркс в “Капитале”, «законченная форма товарного мира – его денежная форма – скрывает за вещами общественный характер частных работ, а следовательно, и общественные отношения частных работников, вместо того чтобы раскрыть эти отношения во всей чистоте»⁵².

Преодоление этого классового антагонизма невозможно путём простой национализации или политических переворотов. Оно требует уничтожения самого товарного производства и перехода к непосредственно-общественному труду, что навсегда исключит превращение продукта в стоимость и капитал.

Действительная задача коммунистического движения – уничтожение частной собственности. Развенчание мифов фальшивого социализма – это не борьба с призраками прошлого, а оттачивание теоретического оружия для будущих битв за коммунизм. Только через воссоздание мировой коммунистической партии пролетариата, слом буржуазного государства, установление подлинной диктатуры пролетариата (опирающейся на систему рабочих советов), реальное обобществление средств производства на базе всеобщего плана и придание труду ассоциированного характера возможно разорвать механизм самовозрастания капитала и начать подлинную историю человечества.

Июнь 2026 г.

Footnotes

1. - Ленин В. И. Что такое “Друзья народа” и как они воюют против социал-демократов? (Ответ на статьи “Русского Богатства” против марксистов // ПСС. 5-е изд. Т. 1. С. 130. ↩

2. - Троцкий Л. Преданная революция. М.: НИИ Культуры, 1991. С. 196. ↩

3. - Там же. С. 9. ↩

4. - Там же. С. 205. ↩

5. - Энгельс Ф. Развитие социализма от утопии к науке // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 222–223. ↩

6. - Троцкий Л. Преданная революция. М.: НИИ Культуры, 1991. С. 238. ↩

7. - Маркс К. К критике гегелевской философии права // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 1. С. 270. ↩

8. - Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 119. ↩

9. - Гетти Арч. Практика сталинизма: Большевики, бояре и неумирающая традиция. М.: Политическая энциклопедия, 2016. С. 8. ↩

10. - Там же. С. 94. ↩

11. - Ленин В. И. XI Съезд РКП(б) 27 марта – 2 апреля 1922 г. Политический Отчёт Центрального Комитета РКП(б) 27 марта // ПСС. 5-е изд. Т. 45. С. 86. ↩

12. - Там же. С. 95. ↩

13. - Там же. С. 95–96. ↩

14. - Безусловно, в каждой отдельной стране имелись свои специфические причины задержки формирования субъективного революционного фактора. В США колоссальные внутренние ресурсы, отсутствие феодальных пережитков и приток мигрантов создали мощнейшую материальную иллюзию социальной мобильности, дробя класс. В Германии объективная потребность в легальной борьбе породила гигантскую машину профсоюзов и парламентских фракций, которая со временем обросла собственными материальными интересами и срослась с государством. Запоздалый организационный разрыв революционеров с оппортунистами диктовался тем, что Люксембург и Либкнехту приходилось противостоять не только идеям Бернштейна и Каутского, но и колоссальной материальной мощи реформистского аппарата внутри самого рабочего движения. Задержка в формировании подлинно революционного авангарда в Италии не была случайностью или просто результатом нерешительности лидеров ИСП. Она глубоко укоренена в структурной неравномерности итальянского капитализма, в историческом разрыве между быстро индустриализирующимся Севером и аграрным, полуфеодальным Югом. Эта объективная двойственность позволила северной буржуазии подкармливать реформизм (в лице Турати и профсоюзной бюрократии), выстраивая прочный аппарат классового компромисса, в то время как Юг оставался в тисках нищеты и клиентелизма. Именно эта экономическая фрагментация питала политический паралич максималистов, которые прикрывали бездействие звонкой революционной фразой. В результате, к моменту “Красного двухлетия” (Biennio Rosso), когда рабочие оккупировали фабрики, политический авангард просто опоздал: Коммунистическая партия сформировалась в Ливорно лишь в 1921 году, когда объективная революционная волна уже шла на спад, уступая историческую сцену фашистской реакции. ↩

15. - В сентябре 1923 года члены группы были арестованы ГПУ, исключены из партии и отправлены в ссылки. ↩

16. - Цит. по: “Социалистический вестник” (Берлин), 1923. № 3. С. 12–14. ↩

17. - Двенадцатый съезд РКП(б). 17–25 апреля 1923 года. Стенографический отчёт. М., 1968. С. 345. ↩

18. - Причём во второй половине 1920-х гг. она была видна столь многим, что об этом приходилось упоминать в важных открытых массовых партийных документах: так, в докладе “Партия и оппозиция на пороге XV партсъезда” на собрании актива Ленинградской организации ВКП(б), сделанном Бухариным 26 октября 1927 г. и изданным тиражом в 125 тыс. экземпляров, целый раздел назывался “Оппозиция отрицает социалистический характер наших командных высот”. ↩

19. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 770–771. ↩

20. - Ярёменко Ю. В. Экономические беседы. Запись С. А Белановского. М.: Центр исследований и статистики науки, 1998, С. 30. ↩

21. - Маркс К. Наёмный труд и капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 6. С. 444. ↩

22. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 320. ↩

23. - Там же. С. 725. ↩

24. - Там же. С. 660. ↩

25. - Троцкий Л. Преданная революция. М.: НИИ Культуры, 1991. С. 104. ↩

26. - Гусаков А. Д., Дымшиц И. А. Денежное обращение и кредит СССР. М.: Госфиниздат, 1951. С. 12. ↩

27. - Троцкий Л. Преданная революция. М.: НИИ Культуры, 1991. С. 9. ↩

28. - Леонтьев В. Экономические эссе. М., 1990. С. 217-218. ↩

29. - Случай Горького не был уникальным – в СССР сформировалась целая прослойка легальных “миллионеров”. Алексей Толстой (“красный граф”): к 1940 году его официальный заработок достигал почти 117 000 руб. в год. Известен случай, когда он получил единовременный аванс в 83 000 руб. за ещё не написанный роман. Демьян Бедный: главный “пролетарский поэт” получал от Госиздата чеки на 35 000 руб. единовременно. Показательна статистика по Союзу писателей за 1936 год: на вершине пирамиды из ~4000 литераторов находилась группа из 14 человек, чей ежемесячный доход стабильно превышал 10.000 рублей (от 120.000 в год). ↩

30. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 566. ↩

31. - Ярёменко Ю. В. Экономические беседы. Запись С. А Белановского. М.: Центр исследований и статистики науки, 1998, С. 47. ↩

32. - Там же. С. 258. ↩

33. - Там же. С. 38. ↩

34. - Шишкин В. А. Становление внешней политики послереволюционной России, М., 2002. С. 334. ↩

35. - Маркс К. Капитал. Т. 2 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 24. С. 234. ↩

36. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 51. ↩

37. - Ярёменко Ю. В. Экономические беседы. Запись С. А Белановского. М.: Центр исследований и статистики науки, 1998, С. 37. ↩

38. - Там же. С. 42. ↩

39. - Ради выполнения “вала” заводам было выгодно производить дорогие, но менее трудоёмкие товары (например, тяжёлые шторы вместо детских платьев, кровати для взрослых вместо детских). Ненужная продукция на миллиарды рублей мёртвым грузом оседала на складах. Товары повседневного спроса (иголки, прищепки, мелкая посуда, детская одежда) становились тотальным дефицитом не из-за нехватки сырья, а потому, что их производство было невыгодно для заводской отчётности. Министерства официально разрешали предприятиям недопоставлять заказанную продукцию (от 1 до 10 % от плана), сохраняя за ними право на премии, если общий денежный объём был перевыполнен. На предприятиях тяжёлой промышленности производство товаров народного потребления (ТНП) искусственно тормозилось. Из-за высокой трудоёмкости оно “съедало” непропорционально большую часть фонда заработной платы, что резко ухудшало общие показатели рентабельности всего комбината. Вот как работал этот механизм: Подмена ассортимента ради “вала” (на примере ВПО “Союзподшипник”). В 1982 г. Вологодский ГПЗ-23 отчитался о выполнении плана в штуках на 100,2 %. Однако этот показатель был достигнут за счёт перепроизводства 5 млн штук простых подшипников при недопоставке 7 млн штук сложных, трудоёмких серий. В целом по стране объединение недопоставило 30 млн нужных подшипников, при этом перевыполнив план и в рублях, и в общем количестве. Имитация нехватки сырья (швейная промышленность). Швейная фабрика недопоставила 30,7 тыс. платьев для девочек, сославшись на отсутствие ткани. Проверка выявила, что именно из этой ткани фабрика пошила сверх плана 36,4 тыс. штор и 1,7 тыс. женских платьев. Итог: трудозатраты снижены, выручка в рублях с лихвой перекрыта, а страна недополучила сотни тысяч единиц детской одежды. Рост “в рублях” при физическом падении производства (посуда и обувь). Всего за три года (1978–1980) выпуск эмалированной посуды физически сократился на 17 % (торговля недополучила кастрюль и чайников на 38 млн руб.), но в отчётах в денежном выражении выпуск возрос на 12 %. Аналогично выпуск обуви в миллионах пар упал до уровня 1972 года, а в рублях – продолжил неуклонно расти. Игнорирование спроса ради удобства отчётности (мебель). По плану требовалось произвести 85 тыс. железных кроватей, отчитались о 85,7 тыс. Но перевыполнение произошло исключительно за счёт дорогих кроватей для взрослых (оседавших на складах), тогда как детских и подростковых кроватей (на которые был острый спрос) покупатели не получили вообще. Ширпотреб как угроза показателям завода (Магнитогорский металлургический комбинат). Расход зарплаты на 100 рублей реализации при производстве белой жести составлял 1 рубль, а при производстве эмалированной посуды – 18 рублей. Мелкий ширпотреб составлял всего 1–2 % объёма производства завода, но сжигал до 10 % фонда зарплаты. В результате предприятиям было выгодно выполнять план по ширпотребу за счёт тяжёлых вёдер и больших тазов, выполняя заказы на мелкие чайники и сковородки лишь на 15–20 %. (Составлено на основе: Валовой Д. В. Экономика абсурдов и парадоксов: Очерки-размышления. М: Политиздат, 1991) ↩

40. - Ярёменко Ю. В. Экономические беседы. Запись С. А Белановского. М.: Центр исследований и статистики науки, 1998. С. 26. ↩

41. - Леонтьев В. Экономические эссе. М., 1990. С. 218-219. ↩

42. - Там же. С. 216. ↩

43. - Гетти Арч. Практика сталинизма: Большевики, бояре и неумирающая традиция. М.: Политическая энциклопедия, 2016. С. 198. ↩

44. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 85. ↩

45. - Ярёменко Ю. В. Экономические беседы. Запись С. А Белановского. М.: Центр исследований и статистики науки, 1998, С. 29. ↩

46. - Там же. С. 48. ↩

47. - Жевакина М. Советские цеховики: этика “левых” отношений // Неприкосновенный запас. № 5, 2020. С. 207-217. ↩

48. - Маркс К. Капитал. Т. 3. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. I. С. 284. ↩

49. - Ярёменко Ю. В. Экономические беседы. Запись С. А Белановского. М.: Центр исследований и статистики науки, 1998, С. 44. ↩

50. - Гетти Арч. Практика сталинизма: Большевики, бояре и неумирающая традиция. М.: Политическая энциклопедия, 2016. С. 280. ↩

51. - Там же. С. 282-283. ↩

52. - Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 86. ↩