Contents
- Что такое партия
- Идеалистический подход к вопросу о партии
- Механистический подход к вопросу о партии
- Роль партии в классовой борьбе
- Конкретный пример
Подход к вопросу о партии
И сегодня этот вопрос остаётся актуальным – но уже не в той форме, как прежде, когда спор вели марксисты и анархисты, сторонники рабочих советов, синдикалисты и большевики. Он предстаёт в более тонкой, почти неуловимой форме, но от этого не становится менее опасным. Внутри самой “коммунистической левой” вопрос о партии по-прежнему стоит на повестке дня.
В мрачном туннеле контрреволюции – понимаемой не просто как триумф сталинизма в России, но, прежде всего, как извращение основополагающих принципов революционного учения, – пересмотру подверглись также роль и функции классовой партии.
Под вопросом не партия как таковая, а её отношение к классу, уникальность её политической функции в классовой борьбе, вечно актуальный вопрос о сознательности и её сохранении в так называемые контрреволюционные фазы, и, наконец, тактика как конкретное выражение политической сущности партии.
Категория “партия”, наряду со многими другими, испытала на себе тяжесть критики как справа, так и слева – в механистическом или идеалистическом ключе, – не столько как особый объект изучения и осмысления, сколько как придаток контрреволюционного процесса, поразившего самые основы новорожденного пролетарского государства русского Октября.
Немало политических сил – в попытке задним числом осмыслить главные причины, которые способствовали поражению русской революции (если не определили его) – ухватились за деятельность большевистской партии во время и особенно после взятия и осуществления власти.
Одни видели среди главных причин, способствовавших развитию сначала ревизионистской, а затем и контрреволюционной идеологии, недостаточную централизацию партии, слишком зависимую от “чуждых” факторов, таких как советы (особенно, если они не были чисто рабочими). Другие, подходя к вопросу с противоположного полюса, полагали, что неизбежные предпосылки процесса вырождения кроются в самой структуре партии, в её тоталитарном централизме принятия решений и в предполагаемом “субституционизме”1.
Опасения понятны, но выводы из них ошибочны.
То, что в двадцатые и тридцатые годы – а для опоздавших, как известно, сроков не существует – авангардные силы должны были дать аналитическое объяснение пути, по которому пошла Россия, полностью соответствовало их первоочередным задачам: как с точки зрения внутренних социально-экономических аспектов, так и ради той роли, которую республика советов могла бы ещё сыграть с революционной точки зрения на международной арене.
Первый грандиозный революционный опыт, позволивший русскому пролетариату создать политические условия для перехода к социализму через абсолютно необходимую форму правления в виде его диктатуры – как первый революционный этап желаемого международного процесса, – начал демонстрировать признаки постепенного истощения.
Тогда, как и сегодня, дать правильную интерпретацию этому явлению было и остаётся условием того, чтобы даже тяжёлое поражение могло стать отправной точкой для будущей победы мирового пролетариата.
Вместо этого очень часто совершалась ошибка: формы и темпы процесса вырождения путали с породившими его причинами.
Первым огромным подводным камнем, о который разбился большевистский революционный опыт, стала международная изоляция, усугублённая крайне отсталой внутренней экономикой. Невозможность выстроить костяк нового общества в замкнутых рамках национального опыта, острая необходимость хоть как-то решить самые элементарные проблемы физического выживания и оппортунистическая надежда выстоять в международном капиталистическом окружении даже ценой всё большего отказа от идеалов самой революции – всё это послужило благодатной почвой для контрреволюционной идеологии и практики.
Чем сильнее сжимали свои тиски изоляция и вражеское окружение вокруг большевистского опыта, тем больше червь контрреволюции находил себе пищу в самих структурах революционной власти, в органах управления государством, в отношениях между партией и классом и в самой партии.
Было фатально неизбежно, что в условиях противоречия между революционной надстройкой, ориентированной на социалистические преобразования, и экономическим базисом, всё ещё опирающимся на капиталистические категории (на фоне абсолютно негативной международной обстановки), верх возьмёт именно последний. Экономика заблокировала революцию на первой ступени, не позволив ей шагнуть на вторую – к социалистическому созиданию. Кроме того, было неизбежно, что при сохранении изоляции задача укрепления производственной базы (которое по-прежнему происходило в рамках капиталистических экономических категорий, пусть и на уровне государственного управления) в конечном итоге подчинит, размоет и, наконец, сметёт те самые политические надстройки, которые победили в революции.
Партию тоже смело. Более того, политическое поражение началось именно оттуда – как неизбежное отражение неблагоприятной внутренней и внешней ситуации, которой невозможно было управлять бесконечно. Те, кто считает, что всё пошло бы иначе, будь там партия иного типа – ещё более централизованная и менее зависимая от факторов, не являющихся “чисто классовыми”, или, наоборот, более открытая к запросам различных социальных слоёв (в зависимости от предпочтений комментаторов), просто хватают быка за хвост, а не за рога. Те, кто ищет ключи к пониманию поражения русской революции в ленинской концепции партии, встали на путь политической путаницы и ревизии одного из фундаментальных столпов классовой борьбы.
Гарантия успеха революции не состоит ни в идеалистической абсолютизации образа чистой и непорочной партии, ни в вульгарно-прагматической концепции партии, открытой для любых тактических компромиссов. И всё же этими разрушительными путями пошли даже представители “коммунистической левой”.
В очередной раз плохое усвоение событий послереволюционной фазы в России привело многих к путанице между причинами и формами протекания контрреволюционного процесса. Это породило опасную самонадеянность, будто бы в переосмыслении того, чем является партия, её роли и её отношений с классом при осуществлении власти кроется панацея если не от всех недугов, поразивших международное рабочее движение, то по крайней мере от самых главных.
Что такое партия
«В тезисах о задачах Коммунистической партии в пролетарской революции, одобренных вторым Конгрессом Коммунистического Интернационала – тезисах, глубоко и по-настоящему вдохновлённых марксистским учением, – в качестве отправной точки берётся определение отношений между Партией и классом и устанавливается, что классовая Партия может включать в свои ряды лишь часть самого класса, но никогда не весь класс целиком, и, возможно, никогда даже не его большинство»2.
«Партия живёт, когда живут доктрина и метод действия. Партия – это школа политической мысли, а следовательно, организация борьбы. Первое – это факт сознания, второе – факт воли, точнее, устремлённости к определённой цели»3.
Мы приводим эти два коротких, синтезных, но предельно ясных, отрывка Бордиги по вопросу о партии не потому, что разделяем все следствия из них (особенно те, что были высказаны им позднее), а потому, что это непреложные отправные точки.
Прежде чем стать политико-программной проблемой, вопрос о том, что такое партия, по своему содержанию отсылает к её отношению с классом. Иными словами, должна ли партия – именно потому, что она является политическим органом классовой борьбы, высшим стражем не только непосредственных, но прежде всего исторических интересов рабочего класса – включать в себя его подавляющее большинство или лишь часть? Может ли часть представлять интересы целого, или же верна обратная формулировка?
Если оставить в стороне лабиринты политического византийства, исторически этот вопрос сводился к различению между кадровой и массовой партией.
Под влиянием большевистского опыта и политики Третьего Интернационала в конце 1910-х – начале 1920-х годов возникло большинство коммунистических партий – в виде революционных авангардов рабочего класса, то есть в виде сравнительно узких организаций, представлявших пролетариат, в виде кадровых партий. Если отбросить чисто генетический аспект (в силу которого подавляющее большинство новых партий вышло из недр старых социал-демократических организаций Второго Интернационала, претендовавших на статус массовых, и позиционировало себя в качестве политического противовеса – как революционное “меньшинство” по отношению к реформистскому “большинству”), тезис о кадровой организации лучше соответствовал диалектике фактов, чем идеалистическим амбициям. А главное, он соответствовал единственному подлинно революционному эпизоду – большевистской революции.
Доктрина и метод действия как предпосылки сознания и воли могут быть достоянием лишь меньшинства, лишь части класса. Представление о возможности достижения полного сознания как постепенного завоевания “духа”, а значит, и всего класса целиком, относится к идеалистической практике.
История достаточно ясно показала, что сознание, доктрина и метод рождаются из опыта классовой борьбы, но при этом лишь в определённые моменты и при определённых условиях класс может сплотиться вокруг политической программы.
Экономическое и политическое господство буржуазии всегда таково, что препятствует развитию сознания в масштабе всего класса. Слишком много факторов разлагают и дробят классовое сознание. Фраза Маркса о том, что господствующая идеология – это идеология господствующего класса, – не словесная абстракция и не дежурная цитата, а точнейший синтез реального положения вещей – как вчера, так и сегодня. Поэтому сознание и программа, будучи историческим достоянием всего класса (как сумма и синтез эпизодических и частичных аспектов), на деле являются действенным политическим достоянием лишь его части. Именно по этой причине партия – это наиболее передовая и сознательная часть класса, которая объединяет его опыт, направляет в единое русло его усилия и одновременно преодолевает его ограниченность.
Идеалистическая концепция, стремящаяся представить политическое становление класса как автономный процесс обретения сознания, неизбежно сводит роль партии к маргинальным и второстепенным задачам: то к ускорению классовой борьбы, то к организации экономической борьбы, то к своего рода “генеральному штабу” пролетарской армии. Тем самым отрицается её главная роль – роль незаменимого политического инструмента классовой борьбы как синтеза доктрины, метода, сознания и боевой решимости.
Верно, что эти факторы можно обнаружить в классе, но лишь в частичном и прерывистом виде: они проявляются в фазы подъёма борьбы и практически исчезают или искажаются в периоды полного подчинения или поражения. Только в партии все эти элементы могут найти единое и непрерывное выражение. Только внутри политического авангарда объединяются, тактически и стратегически упорядочиваются все те импульсы, что бурно рождаются в классовой борьбе, зачастую вопреки экономистской стихийности, цеховой замкнутости и корпоративизму и в борьбе с ними.
Уловка, за которую цепляется старый и новый идеализм, лишь бы не отказываться от своих установок в вопросе сознания и самоосвобождения пролетариата, кроется в простом силлогизме: как можно построить новый экономический и социальный порядок, как реализовать политический проект по уничтожению классов, если субъект этих революционных преобразований – пролетариат – не осознаёт своих целей? Либо пролетарская революция и построение коммунизма являются плодом исторической случайности (столь же маловероятной, сколь и стихийной), либо осознание политического акта должно быть достоянием класса, всего класса, а не чего-то, находящегося извне.
Прежде всего, следует отметить, что идеалистический подход упорно рассматривает класс и партию как две различные, едва ли не чуждые друг другу категории. Класс для него – это объект, а партия – дополняющий, но чужеродный фактор, который приносит “извне” нечто такое, что не принадлежит классу полностью – сознание, – и потому отличается от него. Отсюда следует, что если революция, а затем и социализм, являются выражением сознания и воли, то они либо принадлежат классу, либо не существуют вовсе. Если же они становятся атрибутами партии, то, с точки зрения этого подхода, возникает своего рода процесс, в котором фактор сознания либо вовсе отсутствует, либо оказывается вне революционного субъекта.
Но партия в диалектическом понимании – это часть класса, а не его более или менее важный придаток или, тем более, инородное тело. Именно элементы самого класса – наиболее сознательные, политически подкованные и решительные – формируют кадры партии (наравне с перебежчиками из другого класса, при условии, что они полностью принимают революционную программу пролетариата). Из самих недр класса выкристаллизовывается его авангард. Вот почему бесконечные варианты отношений партии и класса, равно как и вопрос о сознании, должны рассматриваться либо как глубинная диалектическая связь между двумя способами бытия и выражения одного и того же класса, либо же мы скатываемся в схоластику о том, что “сверху”, а что “снизу”, что “внутри”, а что “снаружи”, выдумывая гегельянские сказки о процессе взросления “Я” класса. Только через свой авангард, то есть партию, класс может и способен выразить себя сознательно и монолитно.
Класс в своём изменчивом проявлении, обусловленном экономическим и политическим подчинением буржуазии, то идёт в атаку, то отступает, одерживает победы и терпит поражения, выдвигает бесчисленные требования, которые всегда носят частичный, ограниченный, а порой и противоречивый характер. В определённые исторические фазы своего существования он врывается на социальную сцену с силой и яростью, пробуждёнными самими объективными условиями, а отнюдь не какой-то чёткой программой.
Диалектическая концепция никогда не питала иллюзий относительно того, что сознание в классе якобы созреет само собой, а вслед за этим возникнет и революционное движение. Если бы большевистская партия и Ленин ждали завершения такого процесса, они не только столкнулись бы с множеством трудностей, но и сама Октябрьская революция не увидела бы свет ни в 1917 году, ни в последующие десятилетия.
Проблема всегда заключалась в другом: связать стихийность отдельных слоёв или подавляющего большинства класса с программным аспектом его политического меньшинства. Другими словами, лишь при наличии партии требования отдельных секторов могут стать общеклассовыми, экономические претензии могут выйти за свои примитивные рамки и обрести политический характер, а ситуативное содержание борьбы отдельного сегмента класса может быть встроено в стратегическое видение.
Кадровая партия и её количественная ограниченность являются не результатом элитарного выбора, а следствием самого реального хода классовой борьбы. В своём развитии вплоть до революционного события она вынуждена испытывать гнёт экономического и политического господства буржуазии. Буржуазия дробит и изолирует стачки, стравливает интересы разных категорий трудящихся и, что самое главное, затуманивает сознание до такой степени, что историческая цель становится всё более размытой и далёкой.
Утопично и политически глупо полагать, что в особо благоприятной (революционной) ситуации классовая партия сможет объединить в своих структурах весь класс или его численное большинство. Этого никогда не произойдёт нигде, кроме как в умозрительных конструкциях идеализма. Но что должно произойти – так это то, чтобы в фазы лобового столкновения за партией стояли (позади, а не внутри неё) широчайшие массы, иначе надеяться на революционный исход бессмысленно.
Концепция массовой партии как альтернатива или противоположность кадровой партии начинает прокладывать себе путь в политических перспективах Третьего Интернационала (и, соответственно, в тактике коммунистических партий) одновременно с началом процесса политической ревизии, разворачивавшегося во всё более изолированной России начиная с 1921 года. На этом этапе теоретическая разработка концепции массовой партии стала логической попыткой найти “квадратуру круга” на базе единых фронтов. Это был первый шаг к реабилитации социал-демократии и идеи рабоче-крестьянского правительства с целью постепенного отхода (и далеко не только терминологического) от диктатуры пролетариата.
Если “тактической” целью больше не являлась пролетарская революция для свержения буржуазных правительств, а стала своего рода “тактическая коалиция” с социал-демократией ради гибридного правительства (подлинная, но ещё не заявленная цель которого состояла в окружении России лояльными режимами), то от политически закалённых партий, стоящих на твёрдых революционных позициях, но неспособных оказывать влияние на буржуазные институты, было мало проку. Для этой новой цели гораздо лучше и быстрее подошли бы массовые партии, более гибкие в тактическом отношении, более открытые к межклассовым запросам – партии, способные заставить услышать свой голос не только на площадях, но и в традиционных институтах буржуазной власти. Отсюда следовало: чем шире социальные слои, находящие место внутри партийной организации, тем больше её политический вес. Если международная революция задерживается, нужно было по крайней мере укрепить то революционное, что существовало в России. Будущих “могильщиков” революции мало волновало, что сами завоевания Октября могли быть сохранены и приумножены только при условии содействия другим революционным вспышкам. Либо Россия вырвется из изоляции, либо она схлопнется внутрь себя без единого шанса на спасение.
Но новый путь был уже проложен, и оставалось только пройти его до конца. И на этом пути абсолютно не было места тем самым кадровым партиям, которые всего несколько лет назад родились в революционной перспективе.
Трансформация кадровых партий в массовые была вызвана не сменой тактического курса под диктовку текущих трудностей (что само по себе крайне опасно, но обратимо), а изменением стратегической цели.
Как только возможность построения социализма в одной стране была провозглашена в пику пролетарскому интернационализму, стратегический ориентир Третьего Интернационала свёлся к роли спасательного пояса для России. Иными словами, по мере того, как перспектива международной революции всё больше низводилась до уровня обслуживания нужд “домашнего социализма”, потребность в революционных авангардах неуклонно падала, а необходимость в массовых партиях звучала всё громче.
Раз цели кардинально изменились, пришлось адаптировать и оперативные средства. Невозможно было добиваться создания левых правительств, которые послужили бы политическим буфером для слабых российских структур, не вооружив Третий Интернационал соответствующими инструментами.
Идеалистический подход к вопросу о партии
Именно отталкиваясь от проблемы сознания и формируются различные позиции о роли и функциях партии.
Согласно самой чистой идеалистической трактовке, если сознание – это внутренний феномен класса в целом, если это некая чистая духовная категория, необратимый фактор самосознания, стоящий выше социальной обусловленности, то необходимость в партии автоматически отпадает или колоссально сужается. Если бы класс в целом был способен органично расти в унисон с событиями, раз за разом преодолевая в ходе борьбы внутренние расколы и чисто экономистские требования, если бы он мог придавать своим устремлениям монолитность и всё более прогрессивные политические перспективы, а главное – глобально вырабатывать революционную программу и последовательную тактику, тогда партия не только была бы не нужна, но её громоздкое присутствие в ходе классовой борьбы оказывало бы негативное влияние, а то и вовсе тормозило бы постепенную эволюцию сознания и его потенциальные политические завоевания.
Поэтому единственными структурами, способными выполнять организационные и политические задачи, объявляются те, что стихийно возникают в ходе борьбы как сознательный акт осуществления как немедленных тактических, так и стратегических потребностей. Присутствие же партийной организации внутри этих институтов якобы исказило бы их классовую природу, подчинило бы их определённой политической линии и, более того, внесло бы в них зародыши контрреволюции.
Консилиаристы4 и анархисты всех мастей, сделавшие из этой установки своеобразную догму, не только приходят в ужас при одном лишь упоминании партии, но и, крепкие задним умом, доходят до того, что возлагают на неё ответственность за провал русской революции.
Но даже не доходя до подобных крайностей и не перенимая всецело те методы и условия, которые фактически поставили анархистские и консилиаристские движения вне марксистских революционных позиций (и против них), идеализм, выгнанный в дверь, часто возвращается в окно в самом лагере сторонников партии. Примером могут служить те группировки, которые клянутся и божатся в незаменимости классовой партии, но на деле выхолащивают её задачу, сводя её вклад к скорее теоретической и абстрактной, нежели оперативно-эффективной функции поддержки. Или же представляют партию чистой оболочкой для идеологий, творцом “кабинетной” тактики, ревнивым хранителем “священных принципов”, но уже в силу этого неспособной встроиться в механизмы классовой борьбы. А эта борьба, вопреки метафизическим ожиданиям идеализма, всегда предстаёт сложной, противоречивой, порой коварной, никогда не прямолинейной и уж тем более не химически чистой.
Сколько раз история показывала, что класс в своей стихийности может перерасти мессианскую выжидательность, характерную для максималистских политических позиций, которые более пригодны для наблюдения за социальными процессами, чем для их политического направления к передовым целям.
В первом случае партия предстаёт генератором лозунгов, столь же общих, сколь и бесплодных: призывы к всеобщей забастовке, трансформации экономических стачек в политические, или требования радикализации – без вмешательства в “складки” самой борьбы. И самое главное – без создания тех инструментов связи с классом, вне которых любой лозунг, любое политическое указание остаются мёртвой буквой.
Подобная эфемерная позиция, сознательно отстраняющая себя на обочину бурного потока классовой борьбы, неизбежно вытекает из идеалистической посылки о том, что класс в любом случае сам разовьёт своё революционное сознание, выберет тактику и сформирует стратегические программы – и тогда партии остаётся лишь способствовать этому развитию, сохраняя безопасную дистанцию; либо же альтернатив нет вовсе – то есть делать попросту нечего.
В подобной картине роль политического авангарда низводится до уровня “ускорителя борьбы” – скорее в качестве декларативного определения, чем реального ориентира, – до функции “генерального штаба” класса, а не его политического синтеза. Результатом становится неспособность расти вместе с развитием требований борьбы, неспособность создать оперативные инструменты для установления диалектической связи между стихийностью борьбы и её политическими целями. Иными словами, такие партийные концепции вынуждают авангарды работать на задворках классовой борьбы, на периферии, где они скорее будут сметены, чем политически повлияют на ход событий.
Во втором случае партия предстаёт как мумифицированная структура, питающаяся кодификацией собственных внутренних механизмов. Она – когда ей это удаётся – переживает смену “внешних” фаз, черпая силы скорее в собственных внутренних ресурсах, нежели в живительных политических соках, исходящих от классовой борьбы.
Если верно, что революционная партия может называться таковой лишь при условии, что она усвоила огромный багаж политических завоеваний, выработала и сделала действенным метод анализа, сумела определить тактические линии в соответствии со стратегической перспективой, то столь же верно и то, что всё это превращается в чистую организационную фикцию, если остаётся лишь в потенциальном состоянии, не воплощаясь в практических действиях или откладывая их до объективно более благоприятных условий.
Первое следствие, поразившее все организации, приспособившиеся к концепции партии как “ожидающего хранителя” (как инстинктивная реакция на длительный период контрреволюции на международной арене), заключается в следующем: чем больше они теоретизировали и практиковали невмешательство (считая вмешательство бесполезным или даже контрпродуктивным в сложившейся ситуации), тем больше они культивировали концепцию партии на основе завышенных оценок метафизического толка.
Чем больше партия отчуждалась и изолировалась от классовой борьбы, тем больше её специфические черты искажались в результате их доведения до бесконечности. Парадоксально, но если в первой идеалистической концепции партия оказывалась лишь придатком, внешним дополнением к развитию классовой борьбы, то во второй она в итоге приобретала черты “неподвижного перводвигателя”, чьи характеристики сводились к абсолютной непогрешимости, к самому механистическому и тупому централизму, к трансцендентной гипотезе отрицания внутренних противоречий как предвосхищения социализма.
Оба идеалистических подхода (как недооценки, так и переоценки структуры и роли партии до, во время и после революции) вытекают – в ограничительном или расширительном смысле – из ошибочного метода, из не до конца переваренных уроков русской революции и политически тягчайших десятилетий контрреволюции. Из-за этого усилия горстки передовых отрядов, которые так или иначе сопротивлялись, плывя против течения в попытке переосмыслить или уберечь несущие опоры революционной доктрины, могли полностью или частично поддаться бремени ревизии.
Остальное довершили изоляция и трудности установления прочных и долговременных связей с классом.
Очень часто добровольная или навязанная объективными условиями изоляция усиливала эти настроения, доводя до крайности как пассивность, так и её противоположность – активизм.
Хотя это может показаться абсурдным и противоречивым, лики идеализма могут быть разными, формы его выражения могут различаться, но суть метода всегда остаётся прежней. Чрезмерное выжидание, возлагающее решение всех проблем исключительно на внешнюю ситуацию, равнозначно слепому и прожектёрскому волюнтаризму, который рассчитывает получить всё быстро и сразу. Последняя позиция всецело сохраняет идеалистическую матрицу, только располагается на другом полюсе.
Если партия – это синтез доктрины и действия, то в активистской версии акцент делается на содержании второго существительного. В этой версии идеализм выходит за рамки деятельности, адекватной требованиям, которые предъявляет сама ситуация. Он выливается в волюнтаристский активизм (“всегда и везде”), который, абстрагируясь от объективных условий, делает ставку на фактор партии как на триггер экономико-политических требований, как на “изобретателя” борьбы, как на сознательную субъективность, способную взломать рамки социального уклада независимо от самых элементарных законов детерминизма или даже вопреки им.
Подобная позиция не только не укладывается в каноны здравого смысла, но и искажает правильное диалектическое понимание связи между экономической ситуацией и классовой борьбой, между массами и авангардами. Она распахивает двери оппортунистической практике в тот самый момент, когда ожидания неизменно разбиваются о реальность, которая, нравится нам это или нет, гораздо сильнее любого идеалистического подхода. Чем сильнее внешнее сопротивление – или по крайней мере, чем менее оно поддаётся преодолению, так что активизм по-ослиному лишь разбивает себе голову о стену, – чем больше организационные порывы растрачиваются на инициативы по оживлению борьбы, заведомо обречённые на неудачу, тем больше эти авангарды оказываются склонны идти на политические уступки ради достижения цели, которая в обоих случаях обречена на провал в силу суровой реальности.
Как часто, особенно в периоды застоя классовой борьбы, мы наблюдали, как мнимые авангарды совершали поспешные политические отступления – как в применении тактики, так и в переопределении “новых” стратегических целей – лишь бы потешить свой активизм “конкретными” связями с миром труда.
Так же, как прежде, революционное решение искали за каждым углом, в период последующего переосмысления были открыты “революционные реформы”, новые сферы вмешательства – почему бы и нет, даже буржуазные, – а предполагаемый и в любом случае неверно понятый рабочий “абсентеизм” был превращён в оправдание всевозможных оппортунистических идеологических кульбитов.
В этом смысле крючок всегда готов для того, чтобы на него клюнули. Если накал борьбы и уровень сознательности класса низки, почти сведены к нулю, то волюнтаристский активизм – лишь бы не отказываться от своих антидиалектических схем – политически скатывается на тот самый уровень сознания, который он, напротив, должен был бы помочь поднять. Либо же в качестве крайнего средства он поворачивает вспять, окончательно теряет ориентиры и пытается любой ценой насиловать внешнюю реальность.
Оппортунизм в его экономистской и хвостистской версиях и тупое прожектёрство в террористической версии – это противоположные, но вновь имеющие один и тот же корень следствия, которые в последнее время проявились как в итальянском, так и в европейском варианте (за вычетом незначительных различий в формах и сроках).
В заключение: идеалистический подход в любой из трёх рассмотренных версий (индифферентной, внешней и волюнтаристской) ограничивает или извращает роль политических авангардов. Он сводит их либо к придатку классовой борьбы, либо к культурному, мифическому фактору, оторванному от нужд пролетариата, либо к истеричному активизму со всеми рисками возвратного реформистского оппортунизма в его волюнтаристском варианте.
Механистический подход к вопросу о партии
При анализе фактов и в вытекающей из него практической деятельности механицизм всегда проявлялся в редукционистской трактовке законов диалектики, их сведении к банальным отношениям причины и следствия. Если убрать фильтр между детерминирующей экономической ситуацией и миром воли, то даже в момент, когда первый фактор начинает проявлять своё действие, второй испытывает его влияние лишь через сроки и формы, опосредованные бесконечным множеством других факторов. В противном случае классическая связь между базисом и надстройкой кажется механистической связью причины и следствия, гораздо более близкой законам лабораторных химических экспериментов, чем диалектическому детерминизму.
В механистическом подходе, если исторически складывается ситуация А, то возможна лишь ситуация Б. Или, если перевернуть эту механистическую схему общественного развития, результат Б может наступить только при условии, что А уже проявилась.
Здесь методологически прослеживается скорее аристотелевская, чем марксистская школа. Тем не менее в истории рабочего движения механистическая интерпретация неоднократно накладывалась на диалектическую или даже подменяла её, открыто претендуя на то, чтобы наиболее полно и точно выражать её дух.
С точки зрения марксизма очевидно, что революционные события, классовые битвы, гражданские войны и в целом социальные потрясения, приводящие в движение миллионы людей, не падают с неба. Они являются плодом экономических ситуаций, детерминирующее влияние которых тем сильнее, чем выше их интенсивность и масштаб.
Один из столпов, вокруг которого всегда строилась революционная марксистская доктрина (и который одним махом смёл амбиции утопического социализма вместе с прожектёрскими порывами тупого активизма), состоит в том, что всякое великое общественное движение – это одновременно и детерминирующий, и детерминированный акт экономического первоначала (prius). Его противоречивые механизмы рано или поздно приводят в движение непримиримые интересы, лежащие в основе любой перестройки или переворота в надстройке.
Возможно, не все экономические кризисы спровоцировали гражданские войны или классовые битвы, но уж точно не было такого социального потрясения, которое не было бы порождено обострением противоречий в базисе. Кроме того, диалектический анализ всегда придавал огромное значение – в рамках законов экономического детерминизма – исходным условиям, первоначальному политическому уровню классовой борьбы, приобретённой способности буржуазии управлять последствиями собственных кризисов и тем самым растягивать их действие во времени, а также субъективной способности рабочего класса ответить на него – независимо от того, выражается она его политическим авангардом или без него.
Совершенно противоположным образом обстоит дело в волюнтаристско-идеалистическом и механистическом подходах. В первом случае классовая борьба и роль её авангарда не связываются с объективными условиями, а прожектёрски раздуваются активистскими ожиданиями. Такие феномены, как готовность к борьбе, возникновение антикапиталистических требований, осознание средств и целей, представляются скорее результатом автономного волевого акта, стоящего над “грубыми экономическими факторами” или вовсе вне их, чем отражением этих факторов.
Якобы достаточно захотеть, чтобы получить или по крайней мере создать условия, благоприятные для классового столкновения. Экономические требования и политические устремления всегда и при любых обстоятельствах существуют в рамках капиталистических производственных отношений. А потому, независимо от уровня зрелости экономических противоречий, роль партии всегда можно мыслить прежде всего как роль инициатора борьбы, как носителя деятельного сознания, как субъективного фактора, способного оказывать влияние, даже когда система не переживает разрушительных кризисов и уровень классовой борьбы остаётся крайне низким. Напротив, чем менее благоприятны объективные условия, тем сильнее волюнтаризм вынужден радикализировать свои установки, вплоть до насилия над реальностью. В результате он неизбежно предстаёт как оторванная от жизни революционность, не способная перевести политическую программу в конкретные результаты социальной борьбы.
Во втором случае всё делегируется эволюции объективных условий. Кризисы создают благоприятную почву для рождения или интенсификации классовой борьбы; совпадение двух феноменов (и только оно) служит сигналом для вмешательства партии или даже для её создания. Иначе она была бы оторванной от реальности, опасной или даже контрпродуктивной.
Механицизм (пусть и на разных уровнях) в контрреволюционные фазы отрицает наличие политического пространства для движения авангарда, если только этот авангард не ведёт себя как таковой сугубо теоретически, то есть ограничивается ролью кружка наблюдателей и комментаторов социальных процессов, не ставя перед собой задачу вмешательства в узкие (пусть даже тесные) пространства классового столкновения. Пока из мира экономической детерминации не поступят импульсы, делать нечего, лозунг один: “Все по домам в ожидании лучших времён”.
Очевидно, что подходы “всё и сразу” и “ничего не поделаешь” как теоретические предпосылки гиперактивизма и пассивного выжидания являются, соответственно, следствием “широкого или узкого” взгляда на правильное диалектическое толкование роли категории “партия” в сложном ходе классовой борьбы. Столь же очевидно, что обе тенденции, именно потому, что они вытекают из одной и той же исходной позиции, содержат элементы обоснованности, но, несмотря на это, когда они односторонне делают акцент либо на субъективных, либо на объективных условиях, они по-прежнему остаются в рамках исходной позиции.
Что касается проблемы партии, механистический подход ограничивает сроки её рождения и вмешательства лишь тем моментом, когда под напором экономических кризисов уровень решимости и сознательности классовой борьбы поднимается так высоко, что конкретно ставит вопрос о финальном штурме или завоевании власти. Тем самым он неявно отрицает роль партии как авангарда, как политического собирателя бесконечных частичных и отраслевых импульсов рабочего класса. Либо объективные условия сами развязывают классовую борьбу и рано или поздно определяют её тактико-стратегические цели, выталкивая её на порог власти (в лучшем случае за партией признаётся роль вторичного и побочного ускорителя процесса, обусловленного стихийным, если угодно – механистическим образом), либо кризис и последующий подъём классовой борьбы являются необходимыми, но недостаточными условиями для революционного исхода.
Именно партия, её политическое присутствие позволяет стихийности класса направиться к политическим целям, превратить бунт в революцию. В противном случае, как случалось бессчётное число раз, рабочие стачки, рождённые в отдельных секторах и действующие вразнобой, неизбежно сжимаются и затухают, не сдвинув ни на сантиметр расстановку сил с классовым противником. Но условием этого является то, что партия должна сосуществовать и расти вместе с объективными условиями и последующим развитием классовой борьбы. Иначе “партия последнего часа”, пришедшая в движение (или, что ещё хуже, отложившая своё рождение до момента, когда экономическая объективность и политическая субъективность уже широко проявили себя), рискует как минимум оказаться за бортом событий. При условии, конечно, если у этого выжидания вообще будет физическое время в ситуации, чтобы предложить себя в качестве авангарда.
В истории классовой борьбы безусловно не было недостатка в глубоких и разрушительных экономических кризисах, и пролетариат никогда не переставал быть потенциально революционным субъектом. Зачастую не хватало именно партии: либо потому, что она была заранее разгромлена силами контрреволюции, либо из-за её недостаточной политической зрелости, либо потому, что она была продуктом выжидания некоего более благоприятного “потом”. Когда это “потом” наступало, оно заставало её врасплох, неподготовленной к роли лидера и, что самое главное, неспособной за “двадцать четыре часа” установить с классом те связи, которые единственно и позволяют играть политическую роль.
Как классу нужна партия, чтобы политически выразить себя в революционном смысле, так и партии нужно её классовое содержание, чтобы быть и действовать. Пролетариат, который пошёл бы на лобовое столкновение с классовым противником без политического руководства, был бы обречён на поражение. Точно так же партия, оторванная от класса, то есть оторванная от своего социального содержания, могла бы быть самым верным хранителем революционной доктрины, могла бы быть совершенной политической машиной, но фатальным образом оказалась бы бесполезной для окончательной развязки. Именно для того, чтобы не попасть в последнюю ситуацию, авангарды должны стремиться устанавливать контакты с классом даже в наименее благоприятные фазы. Упрощая, можно сказать: судьба пролетариата и партии в благоприятных ситуациях будет такой, какую они сумели выковать для себя в контрреволюционные фазы.
Напротив, механицизм, относясь к связи партии и класса как к физическому феномену, подчинённому законам каузальности, не только запрещает партии выстраивать свою медленную и трудную организационную жизнь в фазы, предшествующие революционному восстанию, но и одновременно кастрирует пролетариат, лишая его незаменимого политического инструмента.
Схема “кризис – возрождение классовой борьбы – рождение партии” одновременно и ограничивает диалектический подход, и предстаёт опасно бессильной в деле связывания тех бесконечных нитей, которые тянутся от классовой борьбы: ей остаётся только постулировать теоретически – в виде абстрактной аксиомы, – будто достаточно выйти из тени лишь в момент, когда ситуация это позволяет, и решить за этот временной промежуток (часто короткий и трудноуловимый) весь комплекс отношений между классом и партией, являющийся предпосылкой для революционного исхода.
Роль партии в классовой борьбе
Прежде всего, революционеры, авангарды и, точнее сказать, классовая партия не выбирают ни момент, ни условия своего вмешательства. И то, и другое определяется развитием экономических противоречий и социальными последствиями. Очевидно, что именно буржуазное общество самим своим существованием определяет и навязывает классу и его авангардам не только поле, но и формы столкновения. Достаточно вспомнить о сегодняшнем систематическом, научно организованном наступлении международной буржуазии на пролетариат на базе технологической реструктуризации во всех важнейших секторах производства. Борьба против увольнений, сокращений штатов, сдерживания стоимости рабочей силы в различных формулировках, сверхэксплуатации тех, кто остался на фабрике, и сама борьба за сокращение рабочего времени – всё это зародилось на почве, навязанной буржуазией. Экономический кризис, “сужение” рынка, торговая и финансовая война задают её темпы.
Точно так же, как вчера фаза экономической экспансии и “широких” рыночных пространств позволяла осуществлять совместимые с системой требования, подбирая крохи от растущего процесса капиталистического накопления.
Только возрождение классового сознания, подкреплённое активным присутствием классовой партии, позволяет сначала сдержать, а затем и преодолеть давление буржуазии.
Но отказаться от поля борьбы из-за того, что оно ненадёжно, трудно для политического проникновения и лучше контролируется капиталом, означает создать все предпосылки для того, чтобы в теоретически более благоприятных ситуациях были впустую растрачены все способы зацепиться за развитие реальной обстановки.
Во-вторых, партия – это не только фактор доктрины и воли, но и политический инструмент классовой борьбы. И хотя третья характеристика неявно содержится в первых двух, идеалистические и механистические деформации далеко не всегда должным образом принимают её в расчёт.
Когда партию определяют как политический инструмент классовой борьбы, это понимается как историческая необходимость и устойчивая тенденция на всём протяжении периода существования капиталистических производственных отношений, а не как нечто, относящееся к какому-либо отдельному аспекту или моменту классовой борьбы. Термин “классовая борьба” выражает концепцию, которая с необходимостью вытекает из антагонистических и непримиримых отношений между буржуазией и пролетариатом, основанных на столь же непримиримом и антагонистическом отношении между капиталом и трудом, а не из какого-то частного момента. Поэтому уровень классовой борьбы, разумеется, может варьироваться в зависимости от степени развития экономических противоречий, наличия кризисов, способности буржуазии к управлению, уровня сознания рабочего класса, его боевитости. Но она никогда не может прекратиться, точно так же, как не должен исчезать её политический ориентир.
То, что буржуазии удаётся одержать верх над пролетариатом – либо через мистифицирующую роль социал-демократии, либо через политику открытых репрессий (вводя исключительные законы, ограничивая или отменяя так называемые гражданские и демократические права, обезглавливая пролетариат, лишая его наиболее репрезентативных выразителей) – не означает, что классовая борьба больше не существует или выражается на столь низком уровне, что всякое сопротивление (пусть и в подполье) становится ненужным. Это означает лишь, что в данный момент столкновение характеризуется победоносным наступлением буржуазии и временным отступлением пролетариата.
Но это не даёт малочисленным меньшинствам, которым, возможно, удалось ускользнуть из сети репрессий, права теоретизировать и практиковать самоустранение на том простом основании, что классовой борьбы якобы “нет” и что поэтому “ничего нельзя поделать”. Напротив, можно сказать, что будущее возрождение классовой борьбы будет также зависеть от того, что эти малочисленные меньшинства смогли политически сделать в открыто контрреволюционные фазы.
Задача буржуазии – экономически и политически подавить рабочий класс, отсечь ему мыслящую голову, оторвать его от партии, противодействовать любым экономическим и политическим устремлениям. Безусловно, не революционеры (много их или мало, велико или мало их влияние на ход классовой борьбы) должны помогать буржуазии в её зачистках, самоликвидируясь политически и доводя до конца работу, с которой репрессивные органы государства справились лишь отчасти. Отказ даже от работы по медленному восстановлению связей, от проникновения в те крошечные щели, которые всё равно оставляет даже самое репрессивное государство, означает отказ от необходимого условия (хотя, разумеется, недостаточного – это мы говорим для легковеров всех мастей) более быстрого подъёма классовой борьбы в более зрелый период.
Там, где существуют хотя бы минимальные возможности для организации и политической работы, авангарды должны работать против течения. Не только для того, чтобы заново связать красную нить, и не только для того, чтобы уберечь “священные принципы” от процессов вырождения, но и для того, чтобы пытаться быть политическим ориентиром (каким бы слабым он ни был) для классовой борьбы, которая не перестаёт существовать, даже если выражается на крайне низких уровнях.
Партия именно потому, что она не является чем-то отличным от класса, а представляет собой его часть – самую передовую и сознательную – и выражает его политическую перспективу на любом этапе столкновения с классовым противником, не должна прекращать играть свою роль под страхом самоликвидации.
Партии и авангарды могут и исчезнуть; явным свидетельством тому служит период, когда ревизионизм и контрреволюция выкосили революционный лагерь, начиная со второй половины двадцатых годов. Но одно дело – пасть в классовом бою с силами контрреволюции со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями и совсем другое – прогнуться под ситуацию, теоретически обосновывая необходимость отсутствия политического ориентира для побеждённого класса как чего-то излишнего или даже вредного.
Из такого подхода вытекал бы пересмотренный и исправленный лозунг: пролетарии всех стран, соединяйтесь, но только в моменты, когда на повестке дня стоит революционный штурм; в остальное же время, которое является повседневной нормой, – каждый за себя, а бог за всех.
На вопрос: “На кого или на что должен будет опереться класс в тот момент, когда взрыв капиталистических противоречий вытолкнет его на площади в поисках хоть какого-то решения насущных проблем и в поисках политического руководства (которое к тому времени так и не сформировалось или самоликвидировалось)?”, – ответ звучит так: “На сам кризис!”. И вот вновь перед нами механицизм уравнения “кризис – возрождение классовой борьбы – рождение партии” как явления стихийного, естественного в отношениях базиса и надстройки.
В качестве первого вывода: антидиалектический подход, как в идеалистической, так и в механистической версиях, не делает ничего иного, как нарушает верхние и нижние пределы правильного отношения между партией и классом в условиях сохранения капиталистических производственных отношений.
Насилие над объективными условиями посредством любого рода прожектёрского активизма, либо подчинение им с мессиански выжидательной позицией на практике приводят к невозможности создания или сохранения органических связей с классом.
Диалектический подход, видящий в партии элементы доктрины, метода, воли, но прежде всего и главным образом – политического творца развития классовой борьбы независимо от её исторических или случайных уровней – это не очередная пресловутая “золотая середина” между двумя крайними позициями, а их диалектическое преодоление. Такой подход не пытается насиловать внешнюю ситуацию, но тактически терпит её обусловленность. Он не растворяется в позиции “ничего нельзя поделать”, а вырабатывает линию вмешательства, соразмерную потребностям конкретной ситуации.
Конкретный пример
Как ни парадоксально, идеализм и механицизм не рождаются и не развиваются внутри изолированных и независимых сфер. Они очень часто резонируют, находя общие области анализа и практики, что делает их политическую сущность ещё более размытой.
Выжидательство и абстрактизм, практицизм (concretismo) и волюнтаризм как политические подкатегории идеализма и механицизма очень часто переплетаются и смешиваются друг с другом.
Пятьдесят лет контрреволюции и изоляции немногочисленных авангардов привели к тому, что на нынешнем этапе (характеризующемся медленным и трудным возрождением классовой борьбы на фоне неразрешимого международного экономического кризиса) отношения между партией и классом подверглись всевозможным искажениям даже в политически наиболее “здоровых” традициях.
Дополнительным фактором, “новшеством” по сравнению с послевоенными годами, стала отнюдь не механистическая ситуация: перед лицом кризиса мировой капиталистической производственной системы ожидаемое возрождение классовой борьбы запоздало как по срокам, так и по интенсивности.
Как для тех, кто думал опередить время, так и для тех, кто с опозданием осознал то, что назревало в мире экономического базиса, десятилетие (и даже больше) международного экономического кризиса и “обманутых” ожиданий привело к тому, что абстрактизм и практицизм, каждый в рамках своих аналитических категорий, довели свои позиции до крайности.
В первом случае в каждом социальном эпизоде, каковы бы ни были его причины и надстроечные формы проявления, по определению хотели видеть знак возобновления классовой борьбы. Из этого вытекала практика выдвижения целого ряда столь же общих, сколь и бесплодных деклараций – бесплодных как потому, что они были лишены всякого конкретного содержания, так и потому, что обращались либо к ещё не возникшей борьбе, существовавшей лишь в воображении тех, кто её призывал, либо рассчитанных на движения, совершенно не способные воспринять столь “передовые” политические установки. Во втором случае медлительность классовой борьбы подталкивала к поиску “коротких путей” – идти как Магомет к горе, но не по проторенной дороге. Якобы, если проблема в том, чтобы связать себя с массами в момент, когда они – несмотря на экономический кризис – с трудом откликаются на политический призыв авангарда, то необходимо выработать более гибкий, а значит, более эффективный, пусть и компромиссный, менее политически акцентированный подход, всё более плетущийся в хвосте у стихийности рабочих стачек.
Независимо от различий в методах и подходах, абстрактизм и практицизм забывают (или в лучшем случае недооценивают), что фундаментальная задача авангардов – это повышение политического уровня борьбы. Даже отправляясь от наименее благоприятных условий, каким бы ни был стартовый уровень стачек, роль авангарда состоит в том, чтобы вносить ясность, продвигать вперёд – пусть даже ненамного – классовое сознание. Даже поражение, понесённое на экономической почве, может превратиться в “победу”, если из него будет извлечён политический урок. Сколько раз стачки, рождавшиеся и умиравшие на экономической почве, из-за отсутствия политического руководства или из-за слепоты авангарда порождали лишь уныние и разочарование; сколько раз подобные поражения ещё больше снижали уровень и боевой дух рабочего класса.
Классовая партия является таковой не только потому, что делает своими экономические и политические требования класса, не только потому, что становится во главе борьбы, не только потому, что она в классе и для класса, но прежде всего потому, что она должна представлять его ведущую политическую силу, движущий элемент, который от стачки к стачке, от ситуации к ситуации сдвигает политическую ось ко всё более передовым целям. Она получает стимулы и запросы из конкретной ситуации классовой борьбы, тактически перерабатывает их и возвращается в ту же ситуацию в качестве более передового политического ориентира.
Именно потому, что классовая борьба – это процесс, а не акт, партия либо диалектически растёт вместе с развитием ситуаций (забирая и формируя, получая импульсы и возвращаясь к ним, чтобы политически их обусловить), либо подвергается неминуемому риску абстрагироваться от борьбы или быть ею раздавленной.
Быть внутри борьбы, быть с рабочим классом в момент его выступления – это лишь необходимое условие для осуществления позитивной роли политического руководства, но этого совершенно недостаточно. Подстраиваться под экономические требования, не пытаться преодолеть их политические рамки из страха оказаться вне движения или не быть понятым; отказываться выдвигать более передовые политические альтернативы потому, что “политический уровень класса таков, каков он есть” – всё это означает делать всего понемногу, бросаться в активизм, гоняться за всеми ситуациями, физически находиться в гуще борьбы, иметь иллюзию того, что ты в классе и для класса, но это абсолютно не означает играть революционную роль.
Как бы это ни задевало самолюбие теоретиков самосознания в пёстрой гамме анархистских, консилиаристских, автономистских и прочих версий, равно как и теоретиков “практицизма любой ценой” (здесь противоположности вновь сходятся), стихийность класса имеет свой предел именно в тех экономических условиях, которые её породили. Когда сектора рабочего класса выходят на поле прямого столкновения, они не только делают это узкоотраслевым образом, но и с намерением удовлетворить свои экономические требования в рамках более широкой экономической и особенно политической картины, которая не ставится под сомнение.
Необходимость обобщения борьбы, выход – хотя бы и чисто экономический – за рамки того, что допускает сама система, медленная трансформация экономических стачек в политические – всё то, что с точки зрения тактической разработки необходимо для практического воплощения задач различных фаз классовой борьбы, не является достоянием, изначально присущим самой стихийности класса. Если верно, что в понятие “класс” заложено наличие объединяющего элемента (представленного общей основой, посредством которой рабочая сила вступает в отношение с капиталом и в равной мере подчиняется его потребности в самовозрастании стоимости), то верно и то, что действуют и разъединяющие факторы: корпоративные, статусные или даже индивидуальные интересы, на которых буржуазия всегда умела играть, чтобы расколоть рабочий класс.
Это не значит, что уровень классовой борьбы (понимаемой как социальный феномен, стихийный и автономный от политической обусловленности) не может расти и преодолевать первые большие препятствия. Но это значит, что он не может перешагнуть определённый политический порог, не может механически перерасти в политическую революцию путём самотрансформации.
Без экономических кризисов не бывает социальных потрясений, равно как последние не могут привести к революционным решениям без деятельного присутствия классовой партии.
Задача партии состоит именно в преодолении партикуляристской стихийности, экономизма, который неизбежно является её изначальной пружиной, в объединении и обобщении борьбы, с целью попытаться придать ей политическую направленность, революционный характер, всё более чуждый экономической и политической совместимости с буржуазным обществом. Всё это, очевидно, является процессом, чья интенсивность и длительность зависят от бесконечного числа внутренних и международных факторов, но который в любом случае состоит из стратегически последовательных политических актов.
Другими словами, либо тактика (то есть решение текущих проблем, которые классовая борьба то и дело выдвигает, зачастую в смутной и противоречивой форме) стремится ориентироваться на революционную цель, либо, когда путеводная нить рвётся, запускается порочный механизм распыления и фрагментации, приводящий к блокированию дальнейшего роста революционного сознания.
Сколько раз, даже при наличии так называемых благоприятных объективных условий, класс выходил на столкновение без политического руководства, вразброд, разделённый тысячами интересов и идеологий перед лицом буржуазии (пусть ослабленной и обеспокоенной, но, несомненно, более сплочённой и оперативно единой). В этих случаях стачки рождались и умирали на экономической почве, так и не поставив под сомнение общую политическую картину, не породив заметного прогресса в процессе политического и революционного роста. Трагическим и неизбежным следствием этого было то, что сокровища решимости и готовности к борьбе впустую растрачивались на ложные цели и несуществующие перспективы.
Конкретный и недавний пример тому даёт как раз забастовка английских шахтёров. Об этой борьбе сказано немало: её уникальная продолжительность и решимость участников справедливо вызывали восхищение. Забастовка шахтёров стала впечатляющим примером борьбы, не имеющим аналогов в истории английского и международного рабочего движения.
Столь же справедливо было указано на её ограниченность, прежде всего политическую. Но революционной “средой” (которая всё равно была вынуждена следить за развитием этого грандиозного опыта в роли бессильного наблюдателя) в недостаточной степени были приняты во внимание два аспекта.
Первый касается именно необходимости присутствия партии и, следовательно, усилий (абсолютно приоритетных сегодня в революционном лагере) по концентрации энергии на укреплении и создании партийных организмов, дабы будущие эпизоды борьбы в Англии и в других местах не развивались вне или без собственного политического руководства.
Второй относится к той роли, которую должен был бы сыграть политический авангард – при условии, что он присутствовал бы и был способен действовать – в специфических условиях борьбы английских шахтёров.
Контуры первой проблемы мы уже очертили. Нужно лишь отметить, как в условиях затянувшегося мирового кризиса и связанных с ним эпизодов возрождения классовой борьбы многие политические силы так и не отказались от своих “фракционистских наклонностей”, постоянно откладывая на завтра действия по созданию классовой партии, со всеми вытекающими отсюда ограничениями.
Что касается второй проблемы, полезно выделить фундаментальные аспекты, чтобы вывести из них наилучшие тактические решения.
Прежде всего необходимо рассмотреть экономическую ситуацию, из которой выросла борьба английских шахтёров. Такая предосторожность сама по себе может показаться излишней или само собой разумеющейся, однако в действительности она имеет фундаментальное значение для понимания дальнейшего развития этой борьбы.
Во-вторых, необходимо учитывать все экономические и субъективные факторы, а также соответствующее соотношение сил, чтобы борьба за экономические требования получила возможность расшириться и, прежде всего, выйти из изоляции.
Наконец, необходимо определить, какие фазы могут позволить начать этот долгий, всегда трудный процесс – усеянный победами и поражениями, внезапными взлётами и не менее стремительными отступлениями – трансформации экономического содержания в сплачивающие политические завоевания.
Экономическая данность, из которой родилась и развилась забастовка, является следствием колоссального процесса реструктуризации, навязанного кризисом. В Великобритании, как и везде, это вызвало классовый ответ, но более сильный, чем где-либо ещё.
Как и в других секторах английской экономики, процесс реструктуризации в шахтах предусматривал резкое сокращение рабочих мест, полное закрытие устаревших шахт и реорганизацию производства на основе передовых технологий, что неизбежно вело к разрушению целых рабочих посёлков, появлению десятков тысяч безработных и голоду в их семьях. Потребности возрастания стоимости капитала и в “хорошие” времена никогда не считались с уровнем жизни и выживания рабочего класса, что уж говорить о кризисных фазах. Напротив, в такие фазы безработица и доведение рабочего класса до голода являются условиями выживания капитала.
Когда администрация Тэтчер совместно с Макгрегором, председателем NCB (Национального управления угольной промышленности), приступила к реализации плана реструктуризации, предполагавшего закрытие сотен шахт, английские шахтёры оказались вынуждены ответить на атаку буржуазии, исходившую от её органа политического господства – правительства, причём на самом элементарном уровне: уровне выживания.
И вновь борьба нашла свой непосредственный источник в экономических условиях, и именно на этой основе почти целый год разворачивался грандиозный эпизод классового столкновения. Ограниченность (помимо международной и внутренней изоляции) проявилась – в отсутствие классовой партии, способной активно действовать в развернувшемся столкновении, – когда классовый ответ, родившийся на экономической почве, на ней же и умер, даже не начав расти политически.
Первым шагом должна была стать попытка генерализации борьбы шахтёров – цель, с которой согласны все. Даже абстрактизм проповедовал, что распространение борьбы шахтёров на другие производственные сектора, солидарность британского рабочего мира, а затем и международного, должны были стать условиями взлёта самого движения. И здесь снова одно дело – давать общие указания, синтезированные в более или менее эффективных лозунгах, и совсем другое – определить конкретные шаги и конкретную почву, на которой можно организовать перерастание самой борьбы.
Для абстрактизма такая проблема даже не стоит. Революционная партия, мол, имеет задачей лишь помочь борьбе извне, содействовать необходимости её расширения и политического роста, не выходя за рамки общих указаний по той простой причине, что привычный идеалистический механизм классового самосознания способен сам решить все проблемы. Но всё никогда не бывает так просто.
Для шахтёров было бесполезно и наивно взывать к некой обобщённой солидарности, основанной на столь же абстрактной необходимости генерализации борьбы. Так изоляцию не прорвать, и главное – не сровнять барьеры корпоративизма, узкоотраслевых интересов или, что ещё хуже, безразличия подавляющей массы других рабочих. Нужно было увязать абстрактное понятие солидарности с конкретными проблемами, касающимися всего мира труда, такими как сохранение рабочих мест и гарантия заработной платы – потребностями, которые волновали не только бастующих шахтеров, но и весь мир труда, в той или иной степени затронутый процессом реструктуризации.
Взывать к солидарности во имя защиты до последнего сотен технологически устаревших шахт было не только редукционизмом с точки зрения самой борьбы шахтёров, но и уж точно не было той почвой, на которую можно было бы мобилизовать другие категории рабочих.
Подход должен был состоять в том, чтобы связать экономические требования как следствие общей причины: капиталистического кризиса с его порочным придатком – реструктуризацией. Только так, на тактическом уровне, можно было бы выстроить вмешательство, направленное на создание общей почвы между занятыми и безработными, между рабочими, уже затронутыми реструктуризацией, и теми, кого она должна была затронуть в ближайшем будущем, между теми, кто уже боролся, и теми, кому ещё предстояло вступить в борьбу для защиты общих интересов.
Только так можно было бы начать революционную реорганизацию рабочего класса, отталкиваясь от реальной экономической данности, делая ставку на генерализацию борьбы, переходя от солидарности рабочей массы к тактическому использованию промежуточных, но объединяющих целей, таких как гарантия рабочего места, непрерывность выплаты зарплаты жертвам реструктуризации, корректировка пособий по безработице соразмерно семейному бремени, сокращение рабочего времени при сохранении зарплаты и уровня производительности.
Очевидно, что революционеры не выбирают момент и формы вмешательства: и то, и другое диктуется объективной ситуацией, в которой приходится работать. Но всего этого совершенно недостаточно. Недостаточно быть с массами в борьбе, недостаточно найти объединяющую тактику требований; задача революционных авангардов – пойти дальше экономической данности, увязать её с политическим вопросом, иными словами – превратить борьбу за экономические требования в первый момент политического столкновения как предпосылку старта революционного процесса.
И в этом случае предполагаемые автоматизмы стихийности и классового самосознания не сработали. Ярчайшим тому доказательством является именно опыт английских шахтёров, где борьба не только не сдвинулась с первоначальной точки, но даже не попыталась выйти за рамки, навязанные профсоюзными организациями.
Даже оставаясь преимущественно на экономической почве, переход ко второму уровню противостояния должен был бы найти связующее звено в борьбе с так называемой системной совместимостью5. То есть сами требования в области заработной платы, занятости и производительности не должны были подчиняться ограничениям, диктуемым потребностями процесса возрастания стоимости капитала и планом реорганизации производства, предусмотренным реструктуризацией. Только так экономическая борьба сама собой породила бы политическое столкновение со всеми силами консервации системы: от правительства до профсоюзов, от судейского корпуса до полиции. Политическая борьба в целом означает борьбу против тех сил, которые удерживают власть и управляют ею во имя нужд капитала – независимо от того, какие на них ярлыки: реакционеров, демократов или прогрессистов. В конкретной ситуации борьба против рамок капиталистической системы и против политических сил означала прямое столкновение с теми, кто осуществлял, управлял или поддерживал это управление на местах, на фабриках, в шахтёрских посёлках и на самих шахтах. Те, кто думал решить проблему, выдвигая лозунг “долой правительство Тэтчер” (по старой памяти из 68-го года), сели в лужу.
Рабочим, которые месяцами бастовали и ежедневно сталкивались с полицией, выдвижение лозунгов вроде отстранения правительства Тэтчер не добавляло ничего с точки зрения ясности и политических завоеваний. Помимо сопротивления правительству (что само по себе было очевидно и уже происходило), борьба должна была быть направлена против профсоюзов, против самых передовых структур консервации, которые вышли на сцену, чтобы на первом этапе пойти на поводу у рабочей ярости, на среднем – сдержать её в рамках экономической и политической совместимости, а в трагическом финале – управлять неизбежным поражением.
NUM (Национальный союз горняков) превосходно выполнил эту функцию последнего бастиона: он стоял на страже святости институтов, чтобы не ставилось под сомнение само их существование, и более того – делал всё, чтобы эта идея не пустила корни среди шахтёров. Кроме того, NUM оседлал тигра в интересах лейбористов, готовя почву для смены правительства или по меньшей мере осложняя жизнь Консервативной партии.
Только те, кто привык принимать желаемое за действительное, могли увидеть в поведении NUM и его секретаря Скаргилла искреннюю приверженность рабочему классу, пусть и реализующуюся на реформистской почве. Забастовка шахтёров, если бы она создала условия для своей генерализации и большей политической радикализации за пределами и против рамок капиталистической системы, столкнулась бы не только с консервативным правительством (поддерживаемым Лейбористской партией), армией и судебной системой (столь щедрой в те месяцы на антирабочие приговоры), но и с самим профсоюзным лагерем во главе с NUM.
Впрочем, достаточно бросить беглый взгляд на поведение различных профсоюзных организаций, чтобы получить точную картину того, как бы развивались события в случае перерастания борьбы на политический уровень.
В начале конфликта профсоюзный мир мог лишь заявить о своей безоговорочной солидарности с шахтёрами. Но когда эта солидарность превратилась в реальные забастовки – как у госслужащих Шеффилда и Сент-Хеленса, как у 9 тысяч рабочих Ливерпуля, протестовавших против тюремного заключения 37 рабочих верфи Cammell Laird, в оккупацию верфей, в 24-недельную забастовку работников социальной службы (DMSS) против сокращений в рамках реструктуризации, а также в волнения на мелких предприятиях и ещё один крупный эпизод борьбы докеров – мы стали свидетелями стремительного отступления профсоюзов.
Профсоюз NACODS пошёл на попятную, чтобы избежать забастовки в поддержку борьбы шахтёров, хотя его члены ранее подавляющим большинством проголосовали за неё. Другой профсоюз, ISTC (сталелитейщики), открыто поддерживал поезда с углём, управляемые штрейкбрехерами, и помогал прорывать пикеты, в то время как EEPTU (электрики) призывал своих членов выходить на работу и срывать эту “неоправданную” забастовку! TUC (Британский конгресс тред-юнионов) отказался от какой-либо конкретной поддержки и осудил шахтёров за нарушение закона и столкновения с полицией. Разумеется, Лейбористская партия также призывала шахтёров подчиниться законам хозяев и позволяла полиции расправляться с ними. Таким образом, было фатально неизбежно, что политическое перерастание борьбы должно было бы свести счёты с профсоюзными организациями как с пятыми колоннами буржуазной консервации.
Но как прорвать окружение? Готовых и красивых рецептов на все случаи жизни не существует. Безусловно, в специфической британской ситуации путь, который мог бы вывести борьбу шахтёров за пределы экономической совместимости и из-под контроля профсоюза (к первой и реальной автономии управления собственными классовыми интересами), должен был пролегать через создание и укрепление стачечных комитетов. Эти комитеты должны были взять за отправную точку описанные выше экономические требования, а в качестве первой политической цели – эмансипацию от профсоюзной опеки.
Во-вторых, необходимо было наращивать и поощрять все те эпизоды (пусть даже грубые и находящиеся в зачаточном состоянии) распространения борьбы по территории, как первый важный момент выхода за рамки простого пикетирования шахт.
В последние месяцы борьбы стихийно возникли некоторые выступления, которые профсоюз немедленно бойкотировал, а Лейбористская партия осудила как безответственные. В городках Фитцвильям и Мэлтби, как и во многих шахтёрских поселках Йоркшира, горняки захватывали местные радиостанции, организовывали нападения на полицейские участки и устраивали акции, принимавшие повстанческий характер.
Само по себе очевидно, что внутри процесса классовой борьбы проблемы не решаются по готовому рецепту или по разработанной в кабинете тактике. Но столь же очевидно и то, что задача революционного авангарда состоит в том, чтобы всегда толкать уровень столкновения вперёд, нацеливаясь на те ориентиры, которых массы стихийно достичь не в состоянии.
Практицизм повёл себя с точностью до наоборот. Будучи озабочен скорее тем, чтобы примкнуть к движению, чем стать его авангардом, обжёгшись на десятилетиях изоляции и будучи не в состоянии играть руководящую роль (и из-за отсутствия самой борьбы, и из-за колоссальной трудности заниматься “революционной политикой” в периоды стагнации), практицизм счёл за лучшее атаковать препятствие совершенно с другой стороны.
Провозглашая – в качестве своего рода превентивного оправдания, – что революция есть длительный и мучительный процесс, что вмешательство авангарда имеет смысл лишь в том случае, если оно учитывает стартовый уровень классовой борьбы, практицизм в итоге скатывается к самому раболепному оппортунизму. Он подчиняется политическому уровню стихийности масс и фактически отказывается играть роль авангарда в так называемом процессе борьбы.
Неслучайно некоторые течения практицизма перед лицом забастовки английских шахтёров, взяв за основу саму суть забастовки и её политический уровень, не смогли дать никаких иных указаний, кроме туманных лозунгов в духе 1968 года: “Долой правительство Тэтчер”.
Куда серьёзнее оказался подход к проблеме “класс – профсоюз”. Хотя практицизм и исходит из верного соображения, что профсоюзы ныне являются всецело буржуазными организациями, структурно связанными с потребностями и требованиями совместимости механизмов накопления капитала, он дошёл до того, что стал защищать от “атак” правительства сами профсоюзные структуры (NUM) и их политического покровителя – Лейбористскую партию!
И всё это по той простой причине, что внутри этих организаций находится и действует рабочий класс. В данном случае налицо явное смешение необходимости вести политическую работу там, где выражает себя класс – ради преодоления чуждых ему “институциональных рамок” и политических сфер, – с застреванием на уровне тактических требований. В итоге они оказываются обусловленными именно там, где собирались сами оказывать влияние.
Если только для этих новообращённых реформистов подход к профсоюзному вопросу и их практицизм не являются практическими предпосылками для полной политической ревизии роли партии, функции неосоциал-демократии, отношений между партией и буржуазными слоями и, почему бы нет, для более гибкого прочтения Единого фронта и “революционного реформизма” – со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Prometeo, № 9, IV серия, 1985 г.